с ее слов. Подумаешь, просто ростом не вышел воспитанник… «Хорошо, что ты не в юбке ходишь, а в галифе, – говорили ей многие девушки на аэродроме. – Понял бы, что девчонка, – вмиг бы в детдом отправил, никакая медаль бы не спасла. Он, говорят, известный женоненавистник, все о нравственности в дивизии печется, старый хрен…»
Осенью, когда пошли глухие разговоры о предстоящей передислокации, из медсанбата вернулся выздоровевший политрук Введенский. Он выглядел почти как раньше, только чуть-чуть – едва приметно, но беспрестанно – тряслась обритая наголо и оттого трогательная голова. И хотя уж не было на земле Светланы и не к кому как будто стало ему бегать в гостеприимный лазарет, он все равно ежедневно приходил по-прежнему – многие думали, что из благодарности за спасение – к своей названой дочери Валерии.
* * *
В ту ночь Лека дежурила в медпункте – теперь она несла вахту почти наравне со взрослыми, да и те, привыкнув к ее неизменной ответственности и быстро наработанному опыту первой помощи, держали девочку практически за равную; впрочем, новые, поступившие вместо убитых санинструкторы и младшие авиаспециалисты из добровольцев и сами-то не все достигли гражданского совершеннолетия: многие в патриотическом раже тоже прибавляли себе в военкомате годик-другой. Она досконально проверила все потребное для возможной первой помощи, разложила наготове «под свою руку» вату, бинт, йод, инструменты, порошки красного стрептоцида – и присела за стол у прикрученной керосиновой лампы, положив голову на тщательно изучаемую в любую свободную минуту книгу «Указания по военной хирургии» Бурденко. Она изо всех сил надеялась, что ближайшие шесть часов не сядет простреленный во многих местах, едва дотянувший до полосы самолет с раненым летчиком – тогда надо будет, схватив санитарную сумку, бежать по полю во весь опор плечом к плечу с лазаретными санитарами – и что среди техников никто случайно не покалечится. В прошлое ее дежурство девушке-оружейнице напрочь оторвало соскочившим пулеметным затвором большой палец на правой руке, – и несчастная рыдала не о своем ужасном для девушки увечье и даже не от боли, которой попервоначалу, наверно, не чувствовала, а о том, что теперь непременно комиссуют и придется возвращаться «с позором» – не почетным боевым ранением, а травмой из-за собственной неуклюжести… Валерка заступила, сменив санитара, в три часа ночи, – и вот в блаженной, но чуткой полудреме миновал час, другой, пошел третий, едва заметно посветлело за крошечным окошком… Дрожал, отражаясь в дверце медицинского шкафчика, малюсенький желтый огонек, лениво перебегали по брезенту неясные тени… Дежурство обещало выдаться редкостно счастливым: помощь никому не требовалась, можно было долго, долго не поднимать тяжелую, как песком набитую голову… И Лека заснула сладко и тягуче, почти как до войны.
Она проснулась от грохота близких взрывов и панических криков, машинально вылетела на улицу в хрустящее уже не первым ночным ледком бледно-золотое утро, и в ту же секунду в палатку ударила странно низкая очередь, так что от неожиданности Лека упала на четвереньки. До нее не сразу дошел смысл несшихся со всех сторон приказов едва проснувшихся командиров: «Огонь по противнику!»; «Танки, твою мать! Занять оборону!»; «Все, кто может держать оружие, – в строй!»; «Всему личному составу – к бою!»; «П…ц, там пехота еще… Пулеметчик, ко мне!» Вдалеке, на аэродроме, один за другим вспыхивали страшные факелы – то горели новенькие МиГи, ЛаГГи и «пешки» всех пяти штатных истребительных полков, одного бомбардировочного и временно прикомандированных разведывательных батальонов, хотя некоторые лихорадочно взлетали, поливая сверху огнем вражеских штурмовиков… Но это было только начало: через несколько секунд в непосредственной близости словно выплеснулся в небо вулкан – то рванул батальонный склад ГСМ – и пошли заниматься огнем бензозаправщики… Под беспорядочную стрельбу и осколки можно было угодить в любой точке горящей под ногами земли, стрелять было не из чего и некуда, бежать – тоже, потому что смерть торжествовала повсюду… Лека упала на землю и закрыла голову руками, но в ту же секунду ее что-то подхватило и подняло в воздух. Поразительно, но даже с плотно зажмуренными глазами девчонка сразу ощутила надежность и покой, парадоксально доходивший почти до умиротворенности. Потому что ее теперь нес на руках – папа. Ее папа, который всегда знает, что делать, и никогда не даст пропасть своей дочурке… Политрук шептал на ходу: «Не бойся, не бойся, уже наши подходят…» – и плавно бежал со своей легкой ношей сквозь рев, огонь и грохот – куда-то под горку… Приоткрыв глаза, Лека узнала их березовую рощицу, где еще совсем недавно собирала со знакомой делопроизводительницей из штаба белые грибы для армейского «приварка».
– Здесь спокойней, – мягко сказал Введенский, по-прежнему слегка тряся головой. – Лежи и не высовывайся, жди, пока закончится… А если… Ну, если кончится плохо… То, как стихнет, беги туда… – Он рукой указал направление, ободряюще улыбнулся ей и, пригнувшись, побежал обратно, в сторону огненного хаоса и беспорядочной стрельбы.
Отдышавшись и немного придя в себя, Валерка решила проявить неповиновение – в конце концов, он же не сказал ей: «Это приказ», а просто как бы посоветовал… Только предатели прячутся в рощах, когда погибают их боевые товарищи! И, не колеблясь, она трусцой припустила к месту трагедии. Выбравшись из рощицы, сразу увидела мертвую обгоревшую девушку без лица, перевернула – и по светлым окровавленным волосам, закрученным на бумажки («Ах, вот откуда у нее такая пышная грива была – она на ночь папильотки себе крутила!» – прошла на заднем плане неуместная мысль), узнала связистку Киру, тоже сбежавшую на фронт, правда уже после школы. Кира сжимала в обугленной руке пистолет – и, секунду подумав, Валерка осторожно разжала ее черные пальцы, вынула оружие и посмотрела: немецкий – наверно, из лейтенантов-ухажеров кто-то трофейный подарил, вот какие подарки теперь делают любимым девушкам… Обращаться с оружием Лека умела уже давно – кто только не показывал! Она быстро проверила пистолет, убедилась, что Кира не успела сделать ни одного выстрела, и рысью побежала дальше, сжимая тяжелую рукоять. С этой секунды она почувствовала себя взрослой и смелой, ни минуты не сомневаясь: появись сейчас перед ней верзила-фашист – и ему не поздоровится.
– Занять левый фланг! – крикнул ей незнакомый командир, когда Лека скатилась в небольшой овраг, где отстреливалась из чего попало кучка штабных мужчин и женщин, а с ними каптер и повар; в пылу боя никто не обратил внимания на то, что она – ребенок, видели только боевую единицу с оружием в руках.
– Есть! – браво рявкнула Валерка, повернулась влево и выстрелила.
– Патроны беречь! – тут же последовал приказ, и все дружно стрелять перестали.
– Ур-ра-а-а! – густо
