– Риммой, кажется, – не раз встречала «ашек» на выходе из класса физики в начале перемены, расспрашивая, как именно пытал их на уроке душный физик – странный, слегка чокнутый человек с легкими садистскими наклонностями, – главное, спрашивал ли он домашку, собирал ли тетради, не было ли письменного опроса… В этом, последнем, учебном году «бэшкам» вообще повезло больше в том смысле, что все наиболее страшные уроки стояли в расписании уже после того, как через них прошел многострадальный класс «А», и можно было почти точно узнать, к чему готовиться. Обе симпатичные девочки – стриженные под каре, русоволосые, ясноглазые и улыбчивые, с ямочками, у одной на левой, у другой на правой щеке – равно нравились Андрею, но именно Даша (та, у которой на левой) заставляла внутренне обмирать нечто только мужское. У нее была особенно тонкая талия, довольно резко переходившая в широкие, не девичьи бедра, подчеркнутые плиссированным от пояса форменным платьем. Он всегда подробно рассказывал этим двум девчонкам о том, что происходило на нелюбимых уроках, даже предлагал списать задачи, если их проверяли, – и делал это, неосознанно растягивая время, а сам все бросал и бросал украдкой стеснительные взгляды на крутой изгиб Дашиной женственной фигуры.
Она увлеченно играла в морской бой, то и дело нажимая на кнопку пуска торпеды, и не смотрела по сторонам. Андрей стоял в трех шагах, знал, что сейчас придется здороваться, но от неожиданности встречи разом забыл все русские слова и просто торчал столбом, в смутном ужасе ожидая, что она вот-вот обернется. Автомат коротко протрубил, возвещая конец игры, и Даша оторвалась от игрушечного перископа, глянула вбок.
– О, привет! – Она, кажется, не была ни удивлена, ни смущена. – Тоже сачкуешь?
Все слова разом вернулись к нему, он заулыбался и радостно закивал:
– Угу. Когда проезжал мимо школы на трамвае, так муторно стало, что хоть вешайся. Как представил Маняшину, – то было безобидное прозвище их вовсе не безобидной учительницы по алгебре и геометрии, – рожу очкастую… Вот и проехал мимо. Дай, думаю, в кино схожу… А тут ты… Тоже из-за алгебры?
– Из-за нее. – Девочка махнула рукой. – Эта стервоза контрошу обещала, помнишь? А у меня вообще нет шансов ее написать, все точные науки в голове как ножом отрезаны. Впрочем, Маняша – вот повезло нам с классной, нечего сказать: у других по три раза меняются, а эта нас с четвертого как взяла, так и терзает седьмой год уже – меня особенно гнобит: терпеть не может хорошеньких девушек. Она, представляешь, нашему классу даже Восьмое марта запрещает праздновать, до того ненавидит все женское. Слава богу, последний год осталось вытерпеть – и избавлюсь от нее навеки.
Андрей улыбнулся: Даша так запросто отнесла себя к «хорошеньким», что стало ясно, что никаких роковых терзаний по поводу собственной внешности, свойственных почти всем молодым людям обоего пола, она не испытывает. Даже откровенно страшное советское пальто – серое в мелкую черную клеточку, приталенное, с растянутыми петлями, с капюшоном, отороченным явно посторонним, отпоротым, верно, от старого маминого пальто престарелым песцом, – удивительным образом не уродовало ее, а лишь контрастом подчеркивало прелесть тонкого светлого лица с нежным румянцем, яркие зеленоватые глаза в угольно-черных ресницах, гармоничность пропорций идеальной, как специально для будущего благополучного материнства созданной фигуры. В те годы Андрей, конечно, такими понятиями в голове не оперировал – просто застыл перед ней в немом восхищении, одновременно силясь представить себя со стороны: лохматого детину в кургузой темно-синей болоньевой куртке с металлическими пуговицами, в раскисших ботинках, переминающегося с ноги на ногу, привычно трясущего правым плечом в вечных попытках поправить сползающую коленкоровую сумку… Ей, наверно, даже стоять с таким рядом стыдно. Думает, поди: «Вот навязался на мою голову! Что люди скажут!»
Оба вздрогнули: неприятно похожий на школьный, заверещал первый звонок.
– Пошли, – Даша непринужденно подхватила Андрея под руку. – Народу никого, точно сможем вместе сесть. У тебя какое место?
Он глянул в билет:
– Третий ряд, четырнадцатое…
– Ура! У меня пятнадцатое! Так что садимся рядом на законном основании: видать, судьба, – весело сказала девчонка и потащила его к двери в зал.
Андрей шел за ней как пришитый, всем существом ощущая неумолимое действие той самой Судьбы, которую она только что походя упомянула с насмешкой.
О чем был тот фильм, он так никогда и не смог потом вспомнить. Вроде бы чинно сидели в темноте и смотрели на экран, почти не разговаривали – а вот поди ж ты! Ни слова, ни образа, ни ноты! Вероятно, обоих тогда уже накрыло, как одним на двоих прозрачным колпаком, оградив от навязчивого мира людей и внешних явлений. Свет зажегся – и, выбравшись из кинотеатра, они, не сговариваясь, побрели по улице Декабристов – без цели, потому что вдвоем им было не просто хорошо, а именно ладно. Они и шагали естественным образом в такт – никто ни под кого не подстраивался, и говорили безо всякого стеснения, как давние друзья. О чем? Да о том, что любили, хотя любили не одно и то же, – но приятно было делиться интересным с заведомо родной душой: сам он тогда горячо увлекался историей Древнего Египта, чуть не всех фараонов, особенности династий, известные сражения и эпидемии чумы знал наперечет, а Даша оказалась начитанной в том, что негласно считалось как бы запрещенным: рассказывала о прозе Цветаевой – он и о поэзии-то ее имел смутное представление! – на память прочитала несколько рискованных стихотворений Мандельштама – Андрею врезалось это «как сокол, закольцован», застряло в сердце… Гумилев у Даши нашелся даже при себе – тонюсенькая книжечка, сшитая из напечатанных на машинке пополам сложенных листов, – девочка протянула, и он прочел наугад:
Для юношей открылись все дороги,
Для старцев – все запретные труды,
Для девушек – янтарные плоды
И белые, как снег, единороги…
Усмехнулся:
– Слишком уж красиво!
Даша нахмурилась:
– Ах так, да? Тогда послушай такое:
Как скользки улицы отвратные,
Какая стыдь!
Как в эти дни невероятные
Позорно – жить!
Лежим, заплеваны и связаны,
По всем углам.
Плевки матросские размазаны
У нас по лбам.
Столпы, радетели, водители —
Давно в бегах.
И только вьются согласители
В своих Це-Ках.
Мы стали псами подзаборными,
Не уползти!..
Андрей остановился как вкопанный, автоматически схватив Дашу за руку:
– Тише! Услышит кто-нибудь! С ума сошла?! Откуда у тебя такие стихи? Чьи они?
Ему вдруг стало на миг непритворно страшно: что это
