за девочка? Как она вообще может произносить такие вещи вслух?! Откуда берет?! Ведь за такое можно…
– Это Зинаида Гиппиус, – понизив голос, ответила Даша. – Ее у нас не печатают. Она в эмиграции умерла почти сорок лет назад, а революцию не приняла, конечно.
Он знал, разумеется, что некоторые недовольные советским строем граждане где-то достают напечатанные за границей книги антисоветских авторов, сам даже как-то раз держал в руках тонюсенькие листы папиросной бумаги с шестым или даже седьмым экземпляром блестящего рассказа Набокова, но тот его не впечатлил: какие-то дореволюционные разборки с жиру бесившихся богачей среди чуждого простому и понятному соцреализму словесного рококо. Кроме того, про самого автора немедленно сложилось резко отрицательное впечатление: гордец, эгоист и задавака, поплевывающий на простых смертных свысока; правильно, что не печатают его, – он не свой, не родной, не ясный.
– Ты поосторожней с этим, – искренне посоветовал Андрей. – Я-то, понятно, ничего никому не скажу, а вот другие… Нам, между прочим, летом поступать еще. А поймают тебя с чем-нибудь – и такое в характеристике наваляют, что только в дворничихи… Кстати, ты куда – на филфак, конечно?
Она кивнула:
– Да, но на вечернее. Мне нужно работать, чтобы маме помочь хоть как-то. Нас у нее двое, она одна все на себе тащит, а работает инженером на заводе. Брат на первом курсе института, но ему и в голову не приходит… Живет на всем готовом и принимает как должное. Противно… Ну а я не могу видеть, как она надрывается. Не молоденькая уже – нас родила, когда ей за тридцать было…
– Ах да, – вспомнил Андрей, – точно, у тебя ведь старший брат есть, он в этом году вроде со школой развязался…
– Он не старший, мы двойняшки, королевская парочка. То есть мама говорит, что по-настоящему старшая – это я: на две минуты раньше родилась! Просто я болела много, почти все детство с завязанным горлом и температурой пролежала, пока мне гланды не вырезали. Вот мама и отдала меня в школу на год позже. – Девчонка подняла лукавый взгляд: – Я ведь старуха уже, можно сказать: старше всех в обоих десятых классах: мне в апреле восемнадцать стукнет. И хорошо: проще будет на работу устроиться.
– Ну, пока мы с тобой ровесники! – обрадовался он. – Мне семнадцать в октябре исполнилось, родители не захотели шестилетним в первый класс записывать, папа сказал – пусть возмужает, зато будет самый старший в классе, а не малявка, и соображать лучше научится. Так и получилось. Я, наверное, второй по возрасту после тебя.
Даша остановилась и кивнула влево на стеклянную дверь давно открывшейся мороженицы:
– Слушай, погода не та, чтобы по улицам расхаживать, у меня от ветра уже уши закладывает. Давай зайдем, у меня копеек пятьдесят наберется, выпьем кофе горячего.
– А у меня – рубль! – похвастался Андрей. – Хватит и на пирожные!
Они зашли и заняли длинную, растянувшуюся вдоль стеклянного прилавка-холодильника очередь из студентов-физкультурников, певцов и музыкантов[17], высыпавших на улицу между парами. Несмотря на очевидный холод, белесыми клубами врывавшийся в теплое помещение, многие просили мороженое или молочный коктейль, и немолодая, очень полная буфетчица в кружевной наколке на желтом мочале перманента, двигаясь, как в замедленных кадрах, доставала специальной длинной ложкой мягкие бежевые шарики мороженого из огромных цилиндрических туб, стоявших в обросшей белым мхом инея квадратной яме-холодильнике, задумчиво постукивая ложкой и отдыхая после каждого шарика, стряхивала их в железные креманки, нахлобучивала один на другой, не спеша поливала сиропом… Шипела, сопела и хлюпала похожая на шкаф кофемашина, тонкими струйками наполняя сразу две небольшие чашки, очередь росла, ширилась, завивалась и галдела… Было давно уже не холодно, скорей становилось жарко.
Когда наконец им удалось минут через двадцать завладеть двумя чашками кофе и парой обсыпанных мелкой кондитерской крошкой эклеров (последние любимые обоими «корзиночки» разобрали незадолго перед тем, как подошла очередь), начались мытарства с поиском свободного места: кругом торопливо ели и пили студенты, оккупируя столы группами по интересам. Пожилая уборщица невозмутимо шуровала грязной тряпкой, от которой тяжело пахло помойкой, между тесно стоявшими чашками и тарелками, ворчливо шугая нерасторопных: «Поели – и места освобождайте! Другим тоже нужно… Жуйте быстрей, а то расселись тут…»
Наконец приземлившись с краешка рядом со щебетливой компанией девчонок из хорового, они оказались на противоположных сторонах стола и смогли посмотреть друг другу в глаза поверх белых чашек с остывающим напитком. Лицо Даши показалось Андрею жестким и словно оскорбленным, ее взгляд как бы искал поддержки, – он смутился, не зная причины:
– Кофе невкусный?
Она раздраженно поставила чашку:
– Да причем здесь кофе? Господи, как я все это ненавижу… – Она наклонилась вперед и горячо зашептала: – А ты? Тебе самому не противно? Чтобы просто взять чашку чего-нибудь теплого и получить право давиться сухим пирожным, – даже ради этого каждый раз приходится пройти через маленькое издевательство… И вот достали с горем пополам – так ведь ни посидеть нормально, ни отдохнуть, ни поговорить…
– Мы попали как раз на большую перемену у студентов, – примиряюще улыбнулся Андрей. – Сейчас они все побегут на занятия, а мы останемся.
– Если бы таких кафе здесь оказалось еще три-четыре по соседству, то очереди бы не было ни в одном из них, – сурово сказала Даша. – И торопились бы разве что на занятия, а не освободить места другим. И за столик к чужим людям не приходилось бы садиться.
– Ну… В общем, да… – вынужденно согласился Андрей: он о таком раньше не задумывался.
Студенты действительно постепенно разбегались, но массово, дружными компаниями прибывали взрослые – верно, где-то начинался обеденный перерыв.
Столомойка бесцеремонно нагнулась над их шестиместным столом, тесня грузной тушей молодых людей, сгребая опустевшие чашки певичек на поднос и возя тряпкой по внешне чистой поверхности, сразу покрывавшейся мутными разводами; более того, она зачем-то приподняла Дашино блюдце с надкушенным пирожным, протерла место под ним и поставила обратно. Над столом сразу повисла тухлая вонь, а эта толстая баба в мятом белом фартуке злобно выговорила им:
– Шевелитесь оба резвей. Поели-попили – и идите. Люди ждут, вы не одни тут.
– Вы тряпку вообще стираете когда-нибудь? – вдруг тихо, но яростно прошипела Даша. – И кто вам позволил мою тарелку грязными руками хватать? Я ем из нее, между прочим!
Женщина выпрямилась, на секунду задохнувшись, но опомнилась быстро:
– Ах ты, дрянь малолетняя! Пожилому человеку замечания делать! Я тут с войны работаю… Блокаду пережила! Они насвинячат, а я подтираю за ими цельными днями! Не разгинаясь! И чтоб такое – да вместо благодарности… Вот она, молодежь пошла! Воспитали себе на голову! Ничего святого
