грянуло из-за близкой рощицы, и сразу же мерно задрожала земля под ногами часто бегущей пехоты. – Ур-ра-а-а!
– Наши! Наши! – прорыдала рядом с Валеркой незнакомая немолодая женщина с петлицами сержанта, схватила ее в потные объятья и начала качаться вместе с ней из стороны в сторону. – Родненькие!.. Успели!..
* * *
А политрук Введенский обратно до аэродрома не добежал. Пулеметная очередь из уже горевшего, но не пожелавшего признать поражение вражеского танка прошлась по нему прицельно и сразила на месте. Когда Лека с санитарами нашла его среди относительно целых покойников, он лежал навзничь удивительно ровно и смотрел прямо на солнце, стоявшее в низком осеннем зените. От этого глаза его цвета некрепкого чая казались теплыми и живыми, почти прозрачными.
Она осела рядом в бурые палые листья, не замечая, что обеими руками набирает их полные горсти, сжимает вместе с черной землей, и сказала, впервые обратившись к нему так:
– Папа… Это нечестно… Я же тебя спасла…
Она еще не поняла, что на войне – как, впрочем, и в земной жизни в целом, – не бывает никаких окончательных спасений.
Часть II
Глава 1
Клуб несоветских женщин
Замолчи! Земляника зимой не про нас!
Звон пошел по закату пустого пространства:
Опершись на Голгофу и на Парнас,
Разрываю всем телом аркан государства.
Юлия Вознесенская
Андрей прекрасно помнил тот день, когда это началось, – в середине ноября 1982 года, как раз после похорон Брежнева. И уже на протяжении нескольких десятилетий он периодически задумывался и не находил ответа: а случилось бы все так, как случилось, если бы без двадцати девять утра толстый синий с белой крышей троллейбус двадцать четвертого маршрута подвалил, как обычно, к своей остановке у станции метро «Электросила»? Ведь в таком случае Андрей, как всегда, проехал бы на нем до кольца в Угловом переулке, механически перебежал бы Измайловский проспект, потом по 8-й Красноармейской – двести метров до родной школы… Но двадцать четвертый бог весть по какой причине так и не появился, и пришлось, разумеется, игнорируя никчемный подземный переход, перелететь, лавируя среди транспорта, половину улицы до трамвайных путей, перемахнуть железное ограждение на трамвайной остановке и, придержав рукой закрывающуюся гармошку дверей, вскочить в отходящий пятнадцатый трамвай. Но у того маршрут рядом со школой не заканчивался: трамвай тащился дальше, к Театральной, и, даже ее миновав, – в сторону Невы, за площадь Труда, через мост лейтенанта Шмидта на Васильевский остров. Тот факт, что остановка троллейбуса была конечной, пресекал закономерный соблазн проехать мимо школы к неизведанным далям, а вот трамвай любезно этот соблазн предоставил, коим десятиклассник Андрюха, внутренне корчившийся при мысли о первом уроке математики, немедленно воспользовался. Тем более часы на сером здании магазина «Польский букет» показывали без двух девять, что означало неминуемое опоздание к началу занятий и басовитый лай очкастой математички. Представив это в картинках: как виновато стучится в дверь класса, жалобно суется в желтую щелочку, видит два десятка обернувшихся лиц, слышит хриплый гавк от учительского стола, униженно семенит по проходу к своему месту, лихорадочно достает учебник с вложенной тетрадкой, да еще, пожалуй, сразу в отместку вызванный, понуро плетется к доске, – Андрей содрогнулся от почти физически подступившей тошноты и поехал дальше. Промелькнул слева грязно-белый обшарпанный собор без крестов, трамвай, звеня и кренясь, перевалил по мосту через засыпающую Фонтанку, свернул на узкую Садовую, переехал маленький мостик через канал Грибоедова, обогнул еще один собор – Никольский, действующий, у входа в который уже толпились под ноябрьской моросью первые нищие, – и выскочил на улицу Глинки в виду Кировского театра и Консерватории. Там-то Андрей и сошел на берег, смутно подумав, что на площади Труда ему точно делать нечего, а рядом с Театральной хоть мороженица какая-нибудь может оказаться, не таскаться же по городу под дождем и ветром. Прогул его не беспокоил: уверенный хорошист по точным и почти отличник по гуманитарным наукам, в школе Андрей был на хорошем счету, никому бы и в голову не пришло, что он может взять и просто так прогулять целый день в выпускном[16] классе, – так что его определенно сочли заболевшим и звонить с проверкой не стали бы. Завтра он принесет записку, якобы от родителей, что отсутствовал «по семейным обстоятельствам», – и все дела. А сейчас где-нибудь на улице Декабристов съест в кафе-мороженом «корзиночку», запьет лимонадом (благо ребят из класса рядом нет, и никто не засмеет его за «бабские» пристрастия), сядет на трамвай в обратную сторону и поедет домой спать, лежать в ванне или смотреть телевизор. Родители вернутся не раньше семи, так что все будет шито-крыто: в конце концов, он морально заслужил бесконтрольный со стороны предков выходной – ведь это возмутительно, в самом деле, что у взрослых пятидневная рабочая неделя, а школьники и студенты пашут по шесть дней! В этих приятных и вовсе не предосудительных мыслях он добрался до кафе и разочарованно убедился, что оно откроется только в одиннадцать часов. Постоял, несколько обескураженный: прежде чем залезать в холодный дребезжащий трамвай, а потом на «Электросиле» перебираться из него в еще более неуютный рыжий «Икарус» до Купчина, хотелось бы все-таки где-нибудь согреться. И тут вспомнился кинотеатр при ДК им. 1-й пятилетки в ужасающем здании, перестроенном из мрачного конструктивистского стиля в пугающий сталинский ампир, где-то в районе синагоги. «А махну-ка я в кино! – быстро решил Андрей. – Наверняка же там есть утренние сеансы!» И точно: в десять часов в кинотеатре Дворца культуры показывали какой-то военный фильм – во всяком случае, на афише намалеваны были горящие немецкие танки и бравые советские бойцы в полушубках. «Вот и прекрасно: и согреюсь, и в фойе на автоматах поиграю, и кино посмотрю, а потом уж и домой. А если у них буфет работает, так вообще здорово! Понятно, что “корзиночек” там нет, но может, хоть “полосочки” найдутся или песочные кольца с орехами?» – подумал он и купил темно-голубой билетик за двадцать копеек.
Толкнул тяжелую стеклянную дверь, предъявил старушке-билетерше небесного цвета клочок бумаги и беспечно прошел сквозь Врата Судьбы.
По залу неприкаянно слонялись два-три ранних зрителя, открывать буфет ради которых начальство посчитало невыгодным, но игровые автоматы ждали наготове – только монетки опускай, и у того, что обещал увлекательный «морской бой», стояла, приникнув к окулярам, невысокая юная девушка в сером пальтеце с откинутым капюшоном. Сердце споткнулось и на миг замерло: Андрей узнал Дашу Воронец из параллельного класса «Б». Именно она со смазливой подружкой
