упаковок с коробка́ми обычных хозяйственных спичек.
– А это теперь будут деньги. Не бумажки – а вот это все: спички, свечи и мыло. На них можно купить что угодно, даже саму жизнь иногда… Ты еще маленькая и не понимаешь. Так уже было – тогда. Война всегда одинакова – значит, все повторится и на этот раз… А завтра мы с тобой пробежимся по аптекам – лекарства тоже надо иметь в запасе, – строго ответила Шура, отряхивая запыленные ладони.
– Ну, тетя Шура! – решилась однажды поспорить Лека, подкованная своей первой учительницей, молодой и горячей комсомолкой. – В империалистическую все вообще не так происходило! Тогда были царь и капиталисты, которые не хотели воевать за простой народ. А у нас – рабоче-крестьянская Красная Армия, которая обязательно выгонит немцев – и уж к Ленинграду-то они точно не приблизятся! Вот увидишь, как драпать будут! А над тобой все только посмеются – скажут, во дает, паникерша, нашла кого испугаться – Гитлера!
– Да? – Шура схватила со стола старый, еще летний номер юмористического журнала «Крокодил», развернула его и швырнула на стол перед племянницей. – А это? Ты ведь в курсе, что Киев на днях сдали?
На странице красовалась большая подробная карикатура: вооруженный красноармеец ведет по улице большого города понурых пленных немецких офицеров. Надпись под рисунком гласила: «Из сводки германского штаба: наши войска тесно сомкнутыми рядами вступили в Киев».
– А теперь везде написано: не отдадим врагу город Ленина… – горько сказала тетя.
У Леки заколотилось сердце. Шура шагнула к ней, прижала голову приемной дочки к своему плечу:
– Не пугайся заранее… Я, может быть, и ошибаюсь… Видит Бог, как я хочу сейчас ошибаться…
Именно в эту секунду жутко взвыла сирена воздушной тревоги.
* * *
Очень скоро тон уличных плакатов несколько изменился: «Враг у ворот Ленинграда!» – с этих слов начиналось теперь каждое воззвание к приготовляемым на заклание притихшим ленинградцам…
Все получилось почти в точности так, как предсказывала Лекина не прозорливая, а просто опытная тетя. Стройтрест, где она работала до войны, с началом осады закрылся – считалось, потому, что все дружно ушли в ополчение, но, скорей всего, по более прозаической причине: любое строительство перестало быть актуальным в городе, с начала сентября подвергавшемся ежедневным обстрелам и бомбежкам. Какое-то время Шура металась по городу в поисках работы, пока случайно не разговорилась в «масляной» – которая скоро станет самой драматичной из всех – очереди с женщиной, чья дочь сумела устроиться медсестрой: у той утром по пути на работу осколком убило подружку, секретаршу из того же госпиталя, и кто-то там вместо нее одним пальцем печатал списки… Шура ни секунды не колебалась: она бросила перспективную очередь, побежала стремглав – и со следующего дня уже работала неподалеку от дома, в Михайловском замке, где располагался не один эвакогоспиталь, а целых два. Племянницу она заставила вернуться в школу, хотя та рвалась послужить отчизне в том же госпитале – мыть полы, например, наняться или хоть стихи раненым читать… С крыши, где дежурили подростки со всего дома, чтобы тушить, если упадут, опасные «зажигалки», Леку прогнали в первый же день: мала еще, и без тебя справимся… Иногда приходила мысль даже встать к станку на военном заводе, как сделали многие сознательные ленинградские ребята, – правда, те были года на два-три постарше десятилетней Леки.
– Пока школы работают – учись. Попытайся продержаться как можно дольше. Храни табели с отметками. Они пригодятся после перерыва в учебе, который все равно потом придется сделать, но чем позже – тем лучше… Ведь когда придут немцы, вряд ли они оставят школы открытыми, а если и не придут, – кончится же когда-нибудь война… хотя и очень нескоро – может быть, пройдет много лет… Нужно будет жить дальше, получать образование, и что – садиться за школьную парту почти взрослой? – говорила однажды, собираясь на работу, тетушка в конце еще не очень голодного, но уже достаточно страшного сентября.
– Как – нескоро? – опешила девочка. – Все говорят, что маршал Кулик… Что он уже где-то рядом… У него огромная армия…
В те дни растерянные, собиравшие по всезнающим очередям самые невероятные слухи горожане как-то разом закрыли глаза на масштабы разыгрывающейся кругом катастрофы и упорно считали, повторяя как заклинание, что война все равно ненадолго – ну до весны максимум. Иначе ведь всем каюк.
Шура обернулась и внимательно посмотрела в сторону недавно заклеенного бумагой крест-накрест окна, словно в одной ей видимую даль.
– Не знаю… Не думаю… – медленно, словно через силу, произнесла она. – Большая беда на подходе, а не Кулик… Я это чувствую… Не знаю как… – Шура встрепенулась, потрясла головой, отгоняя что-то назойливое, и отрывисто закончила: – Хорошо, если Кулик. Очень хорошо, если Кулик. А сейчас собирайся в школу.
В ноябре над паникерством Шуры уже никто не смеялся. Но к декабрю в их квартире не умер еще ни один человек – потому что она, будучи жалостливой по природе, раздавала банки «Чатки», «фунтики» с чечевицей, стопочки постного масла и сахарные кубики направо и налево: то в простодушно протянутую детскую ладошку, то в заскорузлую – единственную – пятерню падающего от слабости огромного однорукого инвалида, то в трясущуюся сморщенную ручонку древней старухи, зимой и летом укутанной в один и тот же коричневый, некогда пушистый платок. Соседи умиленно благодарили и благословляли свою спасительницу, уже принужденную серьезно экономить, но, когда поток ее благотворительности начал понемногу иссякать в начале смертного декабря (Шуре ведь и самой надо было как-то уцелеть и сохранить жизнь дочери любимой сестренки), они, сговорившись, подкараулили тетушку, вернувшуюся с работы, когда та поворачивала ключ в двери своей «пещеры сокровищ», втолкнули внутрь и всем скопом приперли к стене.
– Где твои краденые продукты, бесстыжая?! – заскрипела ей в лицо только Шуриными подарками и живая до сих пор старушка. – Сейчас говори, не то рожу свечкой прижжем!
– Да чего вы спрашиваете, мама, я в замочную скважину еще третьего дня подглядел: под кроватью прячет, шалава, – прогугнил калеченый герой империалистической. – А ну-ка, Тонька, слазай туда.
Его пятилетняя внучка, все еще мусолившая в кулачке выклянченный утром кусочек сахара, шустро брякнулась на четвереньки и, откинув покрывало, сунулась сначала под одну кровать, потом под другую:
– Ух ты, сколько добра! – придушенно пискнула она.
– Буржуи – они и есть буржуи! – вступила молодая бывшая рабфаковка, а ныне инженерша из дальней комнаты, еще, должно быть, не доевшая вчера сваренную чечевичную похлебку с конопляным маслом. – Как тогда сидели на золоте, чужим хребтом заработанном, а рабочие и крестьяне на них горбатились и хуже собак жили, – так и сейчас на ворованных харчах
