в комнатке горничной воцарялась тихая радость: варили на общей кухне манную кашу на настоящем молоке, с сахаром и сливочным маслом с колхозного рынка, пили суррогатный кофе «Здоровье» с мятными пряниками и конфетами «Старт», покупали на толкучке шляпку для Шуры и туфельки для Леки… И Лека мечтала о будущей взрослой жизни с приключениями и подвигами, о которых напишут во всех газетах и непременно напечатают большую фотографию, а Шура… Шура, наверное, с каждым днем все больше укреплялась в надежде на то, что смешная, худенькая, большеглазая, стриженная «скобкой» девочка чисто дворянского происхождения, которую она вынужденно считала теперь своей дочкой, действительно ухитрится вырасти в Советской России – не попадет в спецдетдом, не подхватит в классе дифтерит или скарлатину, – и тогда ей можно будет показать папино письмо – то самое, единственное. Больше ни одного никогда не пришло. И заодно напомнить про доброго дядечку с картинки в «Мурзилке»… (Внезапно как в воду канувшего дядечку – не иначе, тоже пустили в расход, но сообщить трудящимся постеснялись, перестаравшись с народной к нему любовью, злорадно думалось ей.)
Вернувшись из школы и до самого вечера будучи практически предоставленной самой себе, Лека быстро и неуклонно взрослела, обрастала полезными навыками и набиралась здоровья, не менее трех часов в любую погоду проводя теперь на улице. Дома она, семилетняя, недрогнувшей рукой разжигала на кухне тяжеленный старинный примус прошлого века, ничуть при этом не удивляя суровых и не то повидавших в жизни соседок, глядевших на несостоявшуюся барышню с мрачным уважением, сама кипятила и несла в комнату по узкому темному коридору огромный темно-синий эмалированный чайник, подогревала макароны с капустной котлетой, а потом деловито обедала и чаевничала, задорно хрустя сухариками… Уроки ей ничего не стоили – все сказанное в школе запоминалось там же и казалось легким до смешного, а заданные на дом примеры или предложения по русскому она наскоро писала за четверть часа, даже не садясь за стол, а лишь упираясь коленкой в табуретку, – чисто автоматически, явно задействуя при этом лишь поверхностные мозговые силы, а в глубине размышляя о чем-то более важном и интересном. Чтобы разделаться с ежедневной рутиной, она немедленно собирала портфель на завтра и, поплевав на раскаленный угольный утюг, наскоро гладила серенькое шерстяное платье, в котором ходила в школу, – милое, с воротничком из настоящих парижских кружев, но уж очень мнущееся.
Потом, надев широкие фланелевые шаровары, вязаный колючий свитер и двуцветную лыжную шапочку, мыском выступавшую на лоб, вылетала в темнеющий двор, где давно уж томились в ожидании ее закадычные товарищи, с которыми весело было лазить по дровяным сараям, хорошенько разбежавшись, на спор перескакивать с одной крыши дровяника на другую через довольно широкий проход, отрывать от рулонов и жевать незабываемый на вкус толь, приготовленный для кровельных работ за забором в соседнем дворе, мешать снег с натертой на терке морковкой и поедать это самое вкусное в мире мороженое, по очереди катать друг друга на чуть не единственных на весь двор деревянных, с загнутыми полозьями санках – предмете роскоши и зависти… Бегали и к недалекой Неве, бесстрашно скатывались по обледенелым до состояния горки ступеням на заснеженный лед, подложив под попу обломок фанерки; мастерили рогатки – как мальчишки, так и девчонки, причем в стрельбе по воронам вторые зачастую оказывались гораздо метче первых… Когда Лека перешла во второй класс, на всю страну прогремела небывалая книга Гайдара «Судьба барабанщика», едва не стоившая автору жизни, но об этом тогда, разумеется, никто еще не знал… И началась изумительная эпоха «ловли шпионов» – тем более что и взрослые, и дети прекрасно помнили, как совсем недавно «диверсантов» отлавливали и расстреливали сотнями… Этот раж у взрослых к началу сорокового слегка поутих, а у детей только начал разгораться. И вот уже Лека с подружкой, прячась за водосточными трубами, крадутся по темной улице за подозрительным дядькой в гетрах, почти искренне уверенные, что сейчас застукают его за передачей секретных сведений иностранному агенту в черном пальто и надвинутой на лоб шляпе… А ближе к ночи в их с Шурой крохотной комнатке уютно потрескивали сосновые поленца, хотелось рассказывать и слушать про белую фигуру на лестнице ночного Эрмитажа или бесхозную тень на кирпичной кладбищенской стене – страшные истории, под которые так приятно было засыпать в тепле, сквозь ресницы глядя, как пляшут по потолку неугомонные оранжевые пятнышки…
Накануне того дня, когда началась война, в комиссионном магазине продали сразу две дорогие вещи: мамин полированный трельяж розового дерева со множеством явных и скрытых ящичков (Шура мучилась тем, что не была уверена, все ли тайнички им удалось отыскать и не отвезли ли они в мебельный заодно и какую-нибудь хорошо припрятанную драгоценность) и инкрустированное серебром и цветным перламутром изящное бюро конца восемнадцатого века… Благодаря этому обстоятельству, да еще и только что полученному Шурой очередному отпуску обе они смогли пережить самую страшную блокадную зиму. Тетя прекрасно помнила голод, обрушившийся на Петроград после революции, когда на город наступали отцы тех самых немцев, которые стремительно приближались к нему теперь. Не сомневалась она и в том, что напасть неминуемо повторится, поэтому, на словах соглашаясь с теми, кто смеялся над недалекими «паникерами», принялась втайне от соседей, с утра до ночи пропадая в очередях, добывать, проносить в комнату и складывать под кроватью бесконечные кульки с чечевицей (почему-то только она одна продавалась относительно свободно), белые банки крабов «Чатка», неожиданно выброшенные на прилавки с какого-то доселе закрытого склада по недоступной большинству в массе своей нищих ленинградцев цене, занимала сама и заставляла Леку занимать очередь по три, по четыре раза в день – за хлебом, который резала и ставила сушиться, за лапшой, за подсолнечным маслом; килограммами набирала в коммерческих магазинах дорогущий сахар, притащила откуда-то целый ящик мыла и несколько десятков пол-литровых банок тушенки… В сентябре повсюду в изобилии продавался кофе, считавшийся у неизбалованных советских трудящихся чем-то вроде буржуйской блажи и почти не пользовавшийся спросом, – Шура скупала его в непропорционально огромных количествах и вполне серьезно говорила племяннице: «Ты потом поймешь – хотя не дай Бог понять такое. Когда вообще ничего нет покушать, но можно выпить крепкий кофе, – это поможет дожить до какой-нибудь еды. Просто продержаться. Хотя в нем нет ровно ничего питательного…» Она решила истратить все деньги до копейки на создание долговременного стратегического запаса и создавала его до середины сентября, когда город уже обстреливали из дальнобойных орудий.
– Зачем? Это же нельзя есть! – удивилась Лека, глядя, как Шура на коленях выползает из-под кровати, затолкав туда несколько связок свечей и бумажных
