однажды не сделали устаревшую и вышедшую из моды, но, как оказалось, чудодейственную операцию: удалили беспрестанно воспалявшиеся гланды. Передовые врачи уверяли, что неразумная мать этим едва ли не окончательно погубила бедное дитя, но у девочки все болезни вдруг как рукой сняло, и даже удалось отдать ее в школу, хотя и на год позже, чем благополучного брата, как по нотам игравшего свою ясную жизнь. Школа им тоже досталась прекрасная – английская, устроить в которую своих детей стремились надменные функционеры и знаменитости, – а Коля с Дашей оказались там без хлопот, просто числясь в нужном микрорайоне… Поэтому Валерия не стала переводить детей в другую – серую, типовую, даже на вид страшную школу, когда в середине семидесятых их старый, в блокаду не раз пробитый осколками дом отправили на заслуженный капитальный ремонт, как ветерана труда на пенсию, а им выделили небольшую, но трехкомнатную, смежно-изолированную отдельную квартиру в далеком, пустынном, семи ветрам открытом Купчине… Вот и ездили ее быстро освоившиеся с самостоятельностью дети с четвертого класса в метро, пробежавшись до него утречком по холодку метров триста, – от новой конечной станции по прямой до старой доброй «Техноложки» – и там опять пешочком сквозь дворики; а что – минут десять быстрого ходу, ножки-то молодые, а нет – так можно на троллейбусе остановочку подброситься… Ребятки привыкли, мама не волновалась… Жизнь наладилась. Иногда думая, что Бог, скорей всего, все-таки есть, Валерка хотела поблагодарить Его – пойти хоть свечку поставить, что ли… Но так и не собралась – очень уж жизнь пошла хлопотная, да и на работе она теперь стала не простым инженером и даже не старшим, а целым ведущим: хорошие деньги, но ведь и ответственность какая…
Коля окончил школу первым, выйдя почти отличником (по географии, пению и рисованию четверки затесались – смех один, а аттестат испортили), но поступил сам и без поддержки, куда хотел, – в престижный Технологический, с первого раза: давно уж решил со свойственной ему основательностью твердо идти проторенной дорогой по материнским стопам, чему она не могла нарадоваться… А вот у Дашеньки технической жилки не оказалось. Чуть не с шестого класса, видя, как дочь убивается над простейшими алгебраическими примерами, Валерия горько сокрушалась:
– Боже мой, ну что ты за бестолочь! Как ты в институте высшую математику сдавать будешь? А сопромат?
– Мама… – робко спрашивала девочка. – А если я поступлю в институт, где нет математики? Ведь есть же такие институты?
– Ой, да что это за институты… – презрительно махала рукой ее мать. – Представить смешно…
Но представить пришлось, когда через три года дочь стала тайно писать романтические стихи в тетрадку, приносить домой и читать до рассвета толстые романы (мать заглянула однажды – что-то мудреное очень, по пять страниц подряд непонятная философия! – и закрыла, не сдюжила), а за сочинения меньше пятерки девочка и раньше не приносила. «Ладно, пусть станет учительницей литературы и русского, – сдалась про себя Валерка, откровенно любуясь тонким профилем дочери, склонившейся над очередной таинственной книгой; по высокой, грациозно изогнутой, молочного цвета девичьей шейке чуть вились остриженные темно-русые волосы. – С такой профессией не пропадет… Талантливая у меня дочка и красавица – не отнимешь… Таким нелегко в жизни приходится… Лишь бы человека хорошего встретила, не проходимца какого-нибудь…»
Дочкины школьные годы тоже неуклонно катились к концу, и за полтора месяца до выпускных экзаменов они скромно отметили совершеннолетие детей: кроме двух Колиных однокурсников, пришли три Дашины подружки – одна из школы (не разлей вода были с первого класса) и две соседские девочки, тоже приличные, красивые как на подбор и на вид умненькие. И паренек один прибежал, Андрей из параллельного, с флакончиком модных духов – скажите пожалуйста! Валерка пригляделась: не влюблен ли? Дочка тоже на парнишку поглядывала с интересом, заметила она, и взволновалась душой: ах, некстати! Экзамены впереди – выпускные, вступительные… Сейчас как закрутит ее первой любовью – и схлопочет тройку по проклятой математике! И по физике, чего доброго… Загрустила мать, загремела на кухне тарелками…
Кончился праздник, прошла ночь, день и еще одна ночь – и наутро Дашенька умчалась в школу рано, едва выпив чаю на бегу и летуче чмокнув мать в поблекшую щеку: «Мам, мне еще к Катьке заскочить нужно, учебник отдать… Ну все, я побежала, пока она не ушла…» Валерия Николаевна даже не обернулась: готовила для гордого Коли-студента любимую его глазунью – боялась случайно желтый яичный «глаз» проткнуть… Через четверть часа в дверь длинно и требовательно позвонили – звонок у них всегда звучал очень хрипло и грозно, да все недосуг было сменить, это ж полгорода объездишь, пока найдешь музыкальный. Она на ходу крутанула колесико хлипкого английского замка, думая, что дочка вернулась за чем-то, сейчас ворвется, как легкий вихрь, схватит забытое и улетит без слов, – но за дверью оказалось трое одинаковых мужчин в костюмах и при галстуках. Валерия ни удивиться, ни испугаться не успела, когда в лицо ей сунули открытую красную книжечку:
– Комитет государственной безопасности. Воронец Дарья Евгеньевна здесь проживает? У нас ордер на обыск и арест.
Часть III
Глава 1
Изгнанник
И даже плакать не посметь.
– До встречи! Бог с тобой!
И так похоже все на смерть,
Когда б не эта боль.
Ксения Романова
Он был одним из тех редких счастливчиков, у которых никогда не портятся зубы, а если вспомнить, что когда-то «родился на брегах Невы» – с мягкой, и намеков на целебный кальций лишенной водой, то и вовсе счастье его можно было приравнять к полноценному чуду. Со школьных стоматологических осмотров его неизменно отпускали первым, и он с нарочитой небрежностью шел через строй отчаянно трясущихся и черной завистью пылающих в преддверии обязательной ежегодной пытки одноклассников, часто напутствуемый даже где-то уважительной фразой хищно гремящего железками врача, с сожалением выпустившего ловко ускользающую жертву: «Мне б твои зубы, юноша…» Андрей чуть ли не до старости не знал, что такое кариес, которым пугала простаков агрессивная реклама целебной пасты, а зубами пользовался совершенно негритянскими, какие в России имелись когда-то, наверное, разве что у Пушкина. Во взрослом возрасте он и по десять лет к зубным кабинетам не приближался – с тем же удивительным результатом: вероятно, то была тайная компенсация со стороны справедливой судьбы, вынужденной серьезно подкузьмить подопечному в самом начале…
А вот мягким августом двадцать третьего вдруг проснулся в кромешной тьме от острой, сверлящей, ломящей,
