дергающей, выкручивающей – со всеми какие ни есть эпитетами – боли в верхней челюсти сзади. Справедливости ради стоило вспомнить, что угрожающе поднывало в той области с самого Нового года – но недоверие победило: как, у меня?! Не может быть! Невралгия какая-нибудь, сама пройдет… Едва дожил до показавшегося невероятно далеким сухого летнего рассвета, как в огненном тумане, ехал по утренней трассе до Пскова, сообразив, что спасет только частная стоматология, которую едва ли можно быстро обрести в родных Пушгорах, – и в восемь часов утра уже полулежал, как приговоренный, словно внутри сияющего белоснежного сугроба, на белом кожаном кресле под острой серебряной стрелой наизготовку взятого доктором, вот-вот готового взвизгнуть и впиться бора… Вдруг увидел, как медсестра передает врачу наполненный шприц, – и взвился в настоящем ужасе: «Нет! Только не укол!»: их он боялся с младенчества – смертно; на цыпочках сбегал с прививок в садике и школе, а потом его отлавливали в каком-нибудь закутке, позорно волокли по коридорам, воющего и упирающегося, грубо заваливали, мелко сучившего ногами в мягких чешках, жестко и больно держали, гремели железом – нет, это ад, ад! «Мне без укола. Я лучше потерплю», – хмуро сказал Андрей, и врач слегка усмехнулся над маской – одними глазами: «Ну-ну…» – Он-то знал, что говорит, изверг проклятый…
Укол сделали через полминуты – когда после первого прикосновения бора Андрей быстро и совершенно противоестественно, как эпилептик на высоте приступа, выгнулся безупречной дугой, едва не выкорчевав кресло из пола и чуть не снеся врача с медсестрой и бормашину со столиком. Он не заорал дурниной лишь потому, что от боли перехватило связки, но, продышавшись, малодушно хрипнул: «Колите уж…» Зуб неторопливо и со знанием дела рассверлили, удалили по очереди все воспаленные нервы, потом, то и дело гоняя на рентген, прочищали и пломбировали каналы – чинили, латали на совесть не менее часа, – а боли не было вовсе. Только звук – омерзительный, словно летающая тарелка со злобными гуманоидами зависла над головой, – но с закрытыми глазами и это перетерпел. «Ну надо же! – не отпускало недоверчивое изумление. – Один маленький шприц с лекарством – и режь, коли, жги…»
Жги? Он вспомнил другую невыносимую, сорок текучих лет назад пережитую боль, покосился на побелевший, расплывшийся шрам на предплечье – ах, если б тогда… Нет, это было бы подло. Мужик он или кто?
Пока ехал тридцать километров по Киевскому шоссе, затем грунтовкой и проселками до своего волостного центра, думал о другом – радовался, что сельскую школу, где уж пятнадцать лет бессменно директорствовал, удалось наконец окончательно отстоять: не отправят несчастных домашних деток доучиваться в полукриминальный интернат в райцентре, да и он сам, школу эту, считай, родивший и выстрадавший, не будет списан за ненадобностью аккурат за семь лет до пенсии – дескать, иди, куда хочешь, – а кому ты тут, в волчьей глуши, нужен… Более того, пробил Андрей правдами и неправдами, кровью собственной – да и зубами, пожалуй, выгрыз, вот один и не выдержал! – капитальный ремонт в этом году: кропотливо трудятся в старом купеческом доме о трех этажах тихие и безотказные черноглазые мигранты… Свернув на свой ямистый проселок, задумался: что с гнездом-то делать? Много лет на крыше дома стояло огромное, как стог сена, аистиное гнездо, подлежавшее теперь как будто законному упразднению в связи с ремонтом крыши, – а как ты это сделаешь? Совесть замучит: аист с аистихой уж детишек на крыло ставят – вот так взять и порушить их дом? Тем более когда знаешь не понаслышке, каково это – своего дома ни за что ни про что лишиться… И ученикам как потом в глаза смотреть? Это ведь своего рода достопримечательность у них в селе; а мигрантам все равно – как скажет, так и сделают. Решил по приезде самолично вскарабкаться на крышу и выяснить, что там с листами кровли вокруг гнезда: если приличные еще, – приказать, что ли, не трогать, обойти гнездо на свой страх и риск? Ехал, думу думал, а в сердце покалывала непонятная заноза – маленькая, цеплючая, совершенно неуместная, как-то связанная с тем обезболивающим уколом, – это он точно знал, но связи нащупать не мог, как ни старался дотянуться. Так бывает, когда никчемный обрывок песенки привяжется в голове и крутится, жить не дает… Рекомендуют знающие люди приложить усилие, вспомнить все слова и мысленно прокрутить дурацкую песню с начала и до конца – но хочешь так сделать, а слова никак не вспоминаются. Вот и мучаешься, перекатывая в мозгу пустой мотивчик и безотносительный обрывок фразы…
Но вошел в школу и отвлекся, столкнувшись с Машей, учительницей русского, литературы и по совместительству еще английского – клад, а не Маша: может, только ее присутствие в школе, обеспечивающее столько часов по разным предметам сразу, и стало главным резоном для начальства, чтобы их школу не закрывать… Маша вышла из новенького школьного туалета, особо оговоренного планом ремонта, гордости директора, прости господи: теперь ни детям, ни взрослым на улицу бегать не нужно; когда тепло – то ладно еще, а зимой и осенью? Шла ему навстречу Маша, улыбалась:
– Здравствуйте, Андрей Иваныч, видели, какая учительская у нас теперь? – и в руках у нее блестела плоская металлическая коробочка, где-то он видел уже такую – в серьезный момент жизни, давным-давно…
Сердце вдруг словно оторвалось и рухнуло в задрожавшие колени. Маша проследила за его странно потемневшим взглядом:
– Ах, это? Это я сама себе уколы делаю, врач прописал. Да, представьте… Давно уж научилась… Привыкла… Шприцев одноразовых не напасешься – так старый еще, стеклянный, в этой коробочке ношу, чтоб днем домой не бегать… Удобно, правда? Да, так вот – учительская наша… Что с вами, Андрей Иваныч?
А у него именно в этот момент в уме проигралась вся песенка. С первого слова и до последнего. Очень страшная.
* * *
Он тогда вышел из кухни последний – заботливо нянча, укачивая, как младенца, свежезабинтованную руку с пылающей под повязкой лемнискатой выше кисти, – лишь колыбельной песенки, пожалуй, не хватало, – и увидел, как, присев в коридоре спиной к нему над горкой брошенных у стены школьных портфелей, распластав по серому линолеуму коричневую астру подола форменного платья, девочка достает из кармана передника небольшую металлическую коробочку, собираясь незаметно сунуть ее под молнию красивой, цвета молочного шоколада сумки. К тому времени он успел слишком долго пробояться уколов, чтобы не знать, в чем хранятся и кипятятся ужасные стальные, со стеклянным цилиндром шприцы, и простодушно спросил, чтоб отвлечься от боли: «Чего это у тебя?» А она вздрогнула, как
