малолетним ублюдкам, спокойно резавшим людей в подворотнях за бутылку «Жигулевского», он согласился подписать почти навязанную ему безобидную, лишь крупным штрафом для родителей грозившую административную «хулиганку» – позорное действие для честного диссидента, готового лучше огрести десять лет мордовских лагерей, чем с перепугу заявить, что действовал «из хулиганских побуждений»… Юношу отпустили восвояси прямо из кабинета, и тот на радостях даже «за вещами» в камеру идти отказался. По дороге домой он истово надеялся, что девочки тоже отделались легким испугом, первым делом бросился к Даше на улицу Ярослава Гашека – звонил, стучал, разве что головой не бился – не открыли…
По возвращении он был серьезно, по-мужски, без скидок на юные лета избит отцом. Тот хладнокровно лупасил его сначала массивной пряжкой армейского ремня – по голове, по лицу, по рукам, лицо порывавшимся закрыть, потом пудовыми кулаками в живот, а когда мальчишка повалился и скрючился, выплевывая кровь, – то ногами по весело хрустевшим ребрам. «Змееныш… – повторял отец после каждого удара с особенным, удовлетворенным кряком. – Всю жизнь мне поломал… Сдохни, мерзота…» – И перестал только после того, как сын потерял сознание.
Вернувшаяся с работы мама нашла своего Андрюшу в его комнате на кровати поверх окровавленного одеяла – он и сам не знал, опомнился ли, в беспамятстве ли как-то добрался, – села в сумерках рядом, положила на лоб и сразу отдернула сухую прохладную руку… А потом сказала почти спокойно:
– Знаешь, твой отец – сволочь, конечно, но сегодня я его впервые не осуждаю.
И только тогда Андрей смог заплакать, неожиданно сообразив, что жизнь обоих его родителей, скорей всего, теперь перечеркнута, и удивился, как не подумал об этом раньше, как не задал той же гордой умнице Даше простой и насущный вопрос: «А что сделают с нашими родными, если нас поймают?» Он содрогнулся.
А мамин голос между тем ровно и отчужденно, как по радио, звучал над ним в сгущающейся темноте:
– Юра – а это он тебя вытащил, иначе бы и тебе конец, да и нам заодно, – велел немедленно собираться и уезжать из Ленинграда. И не к бабушке с дедушкой, а подальше куда-нибудь, совсем в медвежий угол – на год, на два, пока все не забудется и не перемелется. Завтра суббота, мы с отцом едем смотреть и сразу покупать дом в деревне, ему уже что-то посоветовали на работе, адрес дали, выбирать особо не приходится… Школу тебе придется там заканчивать – документы твои я уже забрала. Да, вот так! Наломал ты дров, нечего сказать! И не вздумай мне тут спорить еще! – прикрикнула вдруг мать в ответ на его воображаемый протест.
Но Андрей молчал, исполненный безразличия – совершенного, плотного и темного, без единого просвета.
– Мне надо узнать, что с Дашей и… остальными, – все-таки сказал он, но не от сердца, стремительно каменеющего, а просто оттого, что иначе уж очень гнусно вышло бы, совсем не по-человечески.
– А вот этого мы никогда не узнаем, – с горечью, сквозь которую проступало легкое злорадство, отозвалась мама. – У них ни у кого такого Юры нет. Это мне было к кому в ноги броситься и умолять… А за девиц твоих никто не вступится. Значит… Значит, о них придется просто забыть. И чем скорей, тем лучше… – Она помолчала с минутку и очень осторожно тронула сына за сразу огрызнувшееся резкой болью плечо: – Поверь мне… Даже если она вернется, все равно никогда уже не будет прежней… И такой, какая она вернется… тебе лучше ее не видеть и не знать… Здоровей будешь…
Да, у них «такой Юра» имелся. Раз в год-полтора приезжал к ним в гости из Таллина огромный громкий человек, которого Андрюша без видимой причины мысленно прозвал Борманом. Хохотун, говорун, похабник, тайком совавший отцу цветные порнографические журналы, даже у того, кажется, вызывавшие инстинктивную брезгливость, он жрал и пил за троих, а рассуждать со знанием дела умел только о дурах-бабах и преимуществах советского строя. Троюродный брат мамы, старше ее лет на пятнадцать, когда-то угнанный немцами на принудительные работы в Германию, а после освобождения, на обратном пути, во время «фильтрации» в Эстонии, получивший приглашение на работу в тех самых имевших власть казнить и миловать «органах» – только во внешней разведке. Приглашение он дальновидно принял, хотя никаких высоких чинов не достиг: насколько понимал Андрей, дядя Юра служил именно «почтовым голубем» – то есть встречался со связными советских резидентов и возил туда-сюда через границу то драгоценно-секретное, что даже дипломатической почте доверять боялись. Но связями в родном ведомстве – и смежных, конечно, – он оброс в количестве достаточном для того, чтобы двумя-тремя звонками за шкирку вытащить из предвариловки несовершеннолетнего оболтуса-племянника, решившего поиграть со скуки в политику. Совет уехать и переждать пару лет он искренне дал сестре от себя лично, хорошо разбираясь в разных мелких странностях подводных течений всесильной Конторы…
И через неделю, взяв лишь по два чемодана каждый, они с мамой уехали на автобусе за четыреста с лишним километров от родного города трех – будь они неладны! – революций в довольно большое обжитое село с обшарпанной школой, исправно работающей амбулаторией, до поры до времени процветающим колхозом – и поселились в небольшой избушке о трех крошечных комнатках, где стены были уютно обиты полированной сосновой вагонкой… Чтоб иметь возможность работать и учиться на новом месте, из ленинградской квартиры оба они выписались, невинно планируя воссоединиться с отцом и мужем, когда рассеются сгустившиеся над их семьей невесть откуда набежавшие тучи…
Ни вернуться, ни воссоединиться не пришлось. Буквально две недели спустя от соседки по парадному, которой мать на всякий случай оставила адрес, пришло письмо с ужасающей новостью: в освободившуюся квартиру отец буквально через день привел жить молодую красивую женщину, рассказав всем, что жена его бросила, сбежала с ребенком, – и теперь он, трагическая фигура в театре абсурда, женится на другой… Мама не поехала выяснять отношения, боясь очередных оскорблений и понимая бесполезность борьбы. В октябре, сразу после совершеннолетия сына, ей пришла повестка на развод – немедленно на двадцать четыре части порванная, – потом и вторую постигла та же участь, и третью… Весной прилетела копия свидетельства о разводе, но мелкотравчатого иуду они оба вычеркнули из сердца гораздо раньше.
* * *
14 июля 1983 года.
Ленинград
Привет, Андрей.
Пишет тебе Коля Воронец, Дашин брат, ты меня помнишь, конечно. Где ты жил в Ленинграде, я запомнил: был у вас дома как-то раз, Даша еще просила тебе книгу какую-то занести, когда болела. Твой теперешний адрес дала мне ваша соседка по лестнице, а отец
