где-нибудь неподалеку от полноводного Нила[46]. И дозрела к следующему лету.
Найти Римму оказалось настолько просто, что он даже не совсем поверил: вот как так – не было человека вообще нигде целых сорок лет, но оказалось достаточно знать школьную фамилию, редкое имя матери – ту звали невероятно красивым именем Изольда – и примерное место ее работы в Ленинграде (ну где, скажите на милость, ядерные субмарины конструируют?!), предъявить все это хмурому частному детективу, у которого на лбу написано, что он бывший, уволенный за чрезмерную жадность мент, паразитирующий на хитроумно законспирированных связях, – и получить через неделю бумажку с московским адресом и совершенно незнакомой фамилией. Да, мать взяла обратно девичью фамилию, присвоила ее заодно и дочери Римме, получила новое назначение в Москву, во всесоюзно известный научно-исследовательский институт, от него же ей сразу дали большую квартиру, где они и поселилась вдвоем с дочерью, у которой тоже скоро родился ребенок. Потом Изольда умерла, а Римма шесть лет назад продала квартиру и купила две: в одной – вот адрес – поселилась сама, а вторую – в Питере, кстати, – отписала уже своей дочери с внуком. Вот и вся недолга́. Получите, распишитесь, чек как будете оплачивать – наличными или?.. «Или», – он вынул телефон, чтобы сделать сразу два важных дела: перевести почти халявные деньги сыщику и купить билет в Москву.
Решив убедиться – или разувериться! – наверняка, Андрей с билетом на самолет в смартфоне отправился на рейсовом автобусе в Пулково, чтобы застрять там на ближайшие полсуток, мимоходом предотвратить в уборной попытку глупого детского суицида и, наконец, подняться до обиталища духов злобы поднебесной в неуклюжем старом самолете, красно-белом, как шарф болельщика «Спартака».
* * *
Тогда, в восемьдесят третьем, молодой его организм к зиме кое-как перемогся. Поскольку ни о каком поступлении в институт в том году и речи не шло, – спасибо, в местной школе без особых разговоров допустили до выпускных экзаменов, поставили четверки практически за просто так и отправили с миром, буднично выдав аттестат зрелости в канцелярии, – то встал вопрос о какой ни есть работе: ведь не в свинарник же было идти лопатой орудовать. Тут и вмешался с первой неоценимой помощью школьный математик Иван Викторович, на тот момент уже прочно подружившийся с мамой Андрея. (Об этом вспоминалось теперь с неизменной улыбкой: сорокалетняя мать казалась юноше настолько старой и бесполой, а пятидесятилетний учитель – таким невообразимо древним, что дикостью было даже предположить, что эти двое могут испытывать друг к другу что-либо, кроме самого невинного товарищеского расположения: как, например, в таком возрасте целоваться, это же противоестественно! Наверняка во время нескончаемых чаепитий на кухне и прогулок по деревенским окрестностям они обсуждают туманное будущее его, Андрея, да еще, может, учит бывалый Иван Викторыч неопытную городскую маму хитрым премудростям деревенской нелегкой жизни.) Он раздобыл для Андрея уважаемую, но малооплачиваемую «службу» – пристроил библиотекарем вместо скоропостижно преставившейся действительно древней, в прошлом веке родившейся бабки, гордо просидевшей в красной косынке на этой должности в «избе-читальне» удалые времена ликбеза, потом всю немецкую оккупацию (говорили, что там и раненых партизан прятала за каким-то хитрым раздвижным шкафом, непосредственно напротив вражеской комендатуры) и почти сорок лет после войны…
И жизнь неожиданно настала самая райская. Спать теперь можно было сколько угодно в тепло натопленной спартанской комнатке (грузовик дров обеспечил и сам же во дворе переколол все тот же незаменимый мамин товарищ), благо библиотеку следовало открывать и топить в одиннадцать; после, позавтракав вчерашней вермишелью, залитой настоящими, от соседской несушки, яйцами с оранжевым желтком, было весело хрустеть ловкими валенками по снегу до недалекого бревенчатого здания клуба с поникшим красным флагом, – а напротив как раз и располагалось место работы. Маме его повезло немного меньше – она ездила рано утром на автобусе в город Остров, где устроилась по своей конструкторской специальности на заводе, выпускавшем моторы для троллейбусов, – но она тоже была алогично довольна жизнью. И прежде всего оттого, что, как сама с изумлением заметила, у нее вдруг сделалось в отсутствие мужа непривычно «легкое дыхание». А вечером верный Иван-математик неизменно встречал ее с автобуса, забирал из рук тяжелые продуктовые сетки, заботливо проверял, плотно ли облегает ей шею пуховый платок, не поддувает ли где, – и они неторопливо шли по главной и единственной, освещенной редкими фонарями улице в сторону их с Андреем дома, разговаривая… ну да, и о сынке ее непутевом немножко, и о суровом деревенском укладе чуть-чуть, но все больше и больше – о жизни, поэзии и любви…
Зарплата у Андрея при его неполной рабочей неделе была чуть больше студенческой стипендии, всего шестьдесят рублей на руки, и руки эти были в основном не его, а мамины, потому что, как он сразу с изумлением понял, непьющему одинокому человеку тратить их в псковском селе было ровным счетом не на что: все то непритязательно-скромное, в чем оба они нуждались, мама титаническими усилиями добывала в Острове, а питались они в основном деревенскими яйцами, молоком и всеми его производными, которые охотно продавали питерским белоручкам соседи, державшие по две и по три коровы. В местном райпо, кроме неизменной «Пшеничной» и «Трех семерок»[47], можно было свободно купить разве что деревянные на вид и вкус макароны, азербайджанский плиточный чай (строго говоря, спрессованный мусор) да твердое коричневое печенье в серых бумажных кульках – и еще неожиданно вкусное бурое яблочное повидло в пол-литровых банках, которое приходилось резать ножом и класть на булку, а не намазывать. Одежда и обувь пока держались ленинградские, но шли обнадеживающие слухи, что если в Пскове оказаться вовремя, то и там можно застать, когда что-то «выбросят» из одежды, и, всего часиков пять-шесть простояв на улице, купить даже пальто с пушистым песцовым воротником или трикотажное платье на лето.
Андрей свою работу нежно полюбил – до такой степени, что грустно было думать о том, что летом в любом случае придется поступать в институт (приемлемый вариант в новых условиях рассматривался только один – истфак в Псковском педагогическом), а значит, с родной библиотекой навек расстаться. Он приходил строго в одиннадцать, когда закопченные стены векового дома еще хранили тепло вчерашней протопки, слегка поеживаясь, делал первую закладку дровишек и немедленно шел в крошечную подсобку, где тайком хранил маленькую электроплитку, чтоб варить себе кофе из цилиндрической железной банки. И тут наступали лучшие минуты его дня. Он вальяжно приближался к заиндевевшему окну на улицу, держа в руках исходящую головокружительным паром кружку, подносил ее к стеклу – и быстро таяли от горячего кофейного духа ледяные кометы и волны, вытканные
