всем этим снисходительно, иногда даже легонько глумясь про себя: «Чем бы дитя не тешилось, лишь бы диссидентом не стало». Его же закономерно считали безнадежно старым, почему-то думая, что он пришел из армии, то есть относится к другой эпохе, – а он и не разубеждал никого, общаясь только с некоторыми серьезными студентами; учился легко, охотно давал списывать все, что просили, делился конспектами со всем курсом и демонстративно дружил с серой мышкой Варенькой, которая хотя и не красилась перламутровыми тенями, но имела густые темные ресницы, длинную – и вовсе не серую, как говорили жестокие завистницы, а светло-пепельную косу толщиной с руку ребенка и ясный туповатый взгляд, вселявший нешуточную надежду на то, что она никогда не задастся слишком трудными вопросами.
Они расписались безо всякой помпы и широкой пьяной свадьбы после четвертого курса, в год тысячелетия христианства на Руси, когда в теперь уже родном и почти полюбленном Андреем селе неожиданно открыли еще с войны заколоченную, когда-то лебедино-белую, а теперь всю облупившуюся до бурых кирпичей Крестовоздвиженскую церковь восемнадцатого века. Зашли с женой Варей полюбопытствовать (каменный пол, выложенный геометрическим мозаичным узором, напомнившим старинные питерские парадные, высокая полутемная прохлада посреди пышущего жаром, как русская печь, деревенского лета, темное золото и туманные лики святых, не выломанных в свое время из иконостаса только потому, что были написаны прямо на нем и достаточно высоко, голые стены с потрескавшейся по всей длине штукатуркой) и столкнулись с молодым худеньким очкариком в подряснике – священником, едва окончившим семинарию и буквально накануне присланным возрождать к жизни этот поруганный храм. Рядом с ним стояла молодая красивая девушка в нарядном фиолетовом платье, украшенном модной сеточкой, – она оказалась его молодой женой, то есть матушкой по-церковному.
– Вы, наверно, креститься хотите? – с бесхитростной надеждой спросила она.
– А я уже крещеная. В детстве, – спокойно ответила комсомолка Варя.
– Да. Хочу! – вдруг буквально выпалил Андрей, в один миг простреленный странной мыслью: «Как я раньше-то не додумался – после всего этого?!»
– Вот здорово – а потом и обвенчаемся, со свечами и фатой, как положено! – заявила его охочая до экзотики юная супруга.
Матушка толкнула батюшку плечом:
– Ну вот, Жора, а ты боялся, что треб не будет!
* * *
Через шесть лет после смерти Даши Воронец ее несостоявшийся жених, ныне муж другой женщины и в ближайшей перспективе счастливый отец, готовился сдавать последнюю сессию в институте. Параллельно в Москве бушевал исторический 1-й съезд народных депутатов СССР – и был настолько ошеломляюще громок, что не только областной город Псков сотрясался от невиданных новостей, но даже в глубинке деревенские алкаши, давно пропившие последние остатки интереса к политике, ломились в сельский клуб в неурочное время, чтобы безотрывно смотреть рогатый черно-белый телевизор. Правда, единственным животрепещущим вопросом, на который они жадно мечтали получить ответ, – это скинут ли наконец Меченого, чтоб опять в магазинах нормально торговали бухлом[48].
Андрей бесшумно и неподвижно, как парализованный немой, сидел за их спинами и с ужасом слушал бурные выступления депутатов, свободно с государственной трибуны произносивших немыслимые обвинения советской власти, какие шесть лет назад самые дерзкие люди опасались формулировать даже мысленно. Невинные дамские журнальчики, которыми когда-то зачитывались четыре бойкие девчонки и он сам, наивные статейки, которые они, начитавшись по уши, писали, казались теперь банальным обывательским трепом. И подумать только: взрослые дяди и тети на полном серьезе посчитали тогда, что эти смешные подростки совершили чудовищное преступление! Одна девочка заплатила за него жизнью, две другие уцелели, но вернулись из тюрьмы необратимо разрушенными, третья и вовсе бесследно исчезла с лица земли, а он был с позором изгнан из отчего дома! И ради чего?! Мерзкая правда все равно вскрылась, как застарелый нарыв, волна зловонного гноя хлынула по России во все концы – и бог весть, кого еще и куда утащит эта волна! И выходило, что Даша погибла глупо и зря, подвели ее горячее сердце и незаурядный ум. Сейчас они оба уже бы год как окончили Ленинградский университет, были бы, конечно, несколько лет женаты, может, и сына родили бы… И потерпи они тогда немножко (ну, пофилософствовали бы чуток на кухне, заграничные книжки помусолили бы – и хватит) – не случилось бы никакого трагического надлома… Сейчас бы они, молодые, здоровые, любящие и любимые, от всего сердца радовались бы происходящему, Даша писала бы статьи, которые читали бы и хвалили умные люди… Но давно нет Даши. Зато есть и будет теперь, наверное, та самая свобода, которую она так искала. Только к черту такая свобода – без нее…
Жену свою, милую и добрую Варечку, Андрей не то чтобы не любил – нет, он был к ней добр и внимателен, радовался их будущему ребенку, усиленно вил вместе с нею их общее гнездо – но это, как утешал отец Георгий, была та самая, необходимая, только христианская любовь. Варя – и теперь уже никакая другая женщина – не могла вдохновить его на подвиг, заставить сердце трепетать при мысли о ней или даже просто гореть ровным огнем само собой разумеющегося счастья…
Когда-то в детстве Андрюша попросил маму купить ему пирожное «корзиночка» в кафе «Метрополь», когда они шли к метро из Дворца пионеров, но она сказала, что очередь слишком длинная, и добавила: «Я дома дам тебе пирожное, почти такое же», – и он обрадовался, заторопился вприпрыжку… А когда приехали домой, мама намазала сливочным маслом кусок мягкой белой булки, выловила ложкой несколько больших ягод клубники из банки с домашним вареньем, положила их сверху и протянула нетерпеливому сыну. Он посмотрел, отпрянул – и зарыдал навзрыд, очень испугав ее. «Что?! Что?! Что с тобой?! – в страхе спрашивала мама. – Это же вкусно! Попробуй!» Но он упрямо выл, мотая головой, обливаясь слезами, и успокоился только, когда вернулся с работы отец, – чтобы не быть облаянным за капризы… Конечно, вкусно, – но это была обманка, а не пирожное! И так обидно стало, словно пирожное вырвали из рук и унесли. Именно таким поддельным пирожным, белой булкой с маслом и вареньем, и стала для Андрея его простая и хорошая жена Варя. Забеременев, она без всякого сожаления бросила институт, в котором раньше училась словно по обязанности, и стала теперь полновластной царицей покинутой Андреем поселковой библиотеки – чтоб было откуда выйти в декрет… Когда молодые супруги поселились вместе, мама с отчимом съехали в его небольшой старый дом на окраине села, чтоб не смущать молодых, – да и самим пожить, как Иван говорил, «в охотку», что несказанно удивило Андрея,
