за ночь рукодельницей-зимой. Тогда, задумчиво прихлебывая, он смотрел на сиреневое, застиранно-голубое или просто ровно белое небо декабря, января, февраля, лоскутно-синее мартовское, провожал глазами гнедую колхозную лошадку в четырех смешных белых «носочках», то и дело деловито таскавшую в обе стороны груженые розвальни по укатанной дороге, – и чувствовал, как с каждым днем словно расправляется скукоженное сердце.
Медленно допив свой кофе, он подбрасывал в печь еще немножко поленьев и шел приводить в порядок запущенные формуляры, вел нехитрый учет в огромных амбарных тетрадях, сортировал периодику, бесконечно подклеивал и переставлял в строгом порядке научные, художественные, учебные, популярные, технические – любимые, прекрасные книги. Иногда открывал какую-нибудь особо заманчивую наугад, выхватывал быстрыми глазами несколько строк, зацепившись вниманием, вчитывался глубже и дальше – и вот уже, стоя у стеллажа, неудержимо переворачивал страницу за страницей, пока не открывалась вдруг дверь и не входила сельская интеллигентка в штопаных рукавичках за новым выпуском «Роман-газеты» или не садился в обязательный «ленинский уголок» штудировать подшивку «Правды» отставной майор, поселившийся на пенсии в избушке на курьих ножках. А юный библиотекарь варил себе еще кофе (обреченно екало сердце от мысли, что последняя ленинградская банка идет уж как-то слишком быстро и нужно будет вскорости доставать в этом диком краю новую, а где и как – ни одной идеи) и тоже, рассеянно грызя темный кругляшок отдающего содой местного печенья, углублялся в чтение за массивным столом, покрытым еще до войны выцветшим кумачом и уставленным коробками с неразобранными книжными карточками…
Зрелой весной, когда в библиотеке Андрей уже не читал вечную классику, а усердно готовился к вступительным экзаменам, когда взлетело и налилось прозрачным аквамарином небо, вовсе не похожее на болезненное ленинградское, когда вдруг дружно выползли понежиться на первую травку желтоухие черные ужики, когда мама получила одновременно развод с одним мужчиной и предложение руки и сердца от другого, когда пришлось отлежать целых восемь дней в ветхой больничке райцентра из-за острого аппендицита, обеспечившего отсрочку от армии, когда во дворе у них, под стрехой бывшей конюшни, две толстые ласточки свили огромное, как корзина, гнездо, – словом, когда вся жизнь в очередной раз словно началась сначала, – он понял, что сможет еще вернуться в мир обычных людей.
Помог ему, выходцу из холодного советского мегаполиса, простой северо-западный лес, куда с началом настоящих теплых деньков он повадился уходить, бесцельно и далеко, иногда ранним утром перед работой, и неизменно – по выходным. Что-то там было такое – именно целебное. Глухой к вечной музыке леса, как и всякий урожденный горожанин, он не умел выделить из нее белый шум берез, опасливую поступь зверя, болботанье янтарного ручейка, звон капель после весенней грозы, брачные серенады птиц, мягкий гуд первого, еще сонного шмеля, – но, как случайно забредший на классический концерт неискушенный физик может не различать звук отдельных инструментов в общем шторме гениальной симфонии, но заплакать от избытка чувств, взвихренных музыкой, – так и Андрей, для себя самого непонятно, упивался этой высшей земной мелодией, каждый раз немного иной, оживляющей и обо́живающей ветхого человека. Он наблюдал вдалеке стремительные тени вспугнутых косуль, слушал хлопотливый стук нарядного дятла, впитывал сытный влажный запах золотисто-кудрявых сморчков на пригорке – и шел, как пьяный, дальше и дальше в лес, не задумываясь о направлении, но чувствуя себя точно так же комфортно, как когда-то – идя по родному Невскому, и ни разу не вздрогнул, зайдя в темное Берендеево царство неохватных дремучих елей, не заплутал в коварных перелесках, хотя раньше гулял только с бабушкой в безопасных прибрежных рощицах у залива…
– Удивительно редкий дар, – говорил ему за вечерним чаем новый, но принятый сердцем папа Иван. – Это тебе от каких-то предков, наверно, досталось: так тонко настроен твой внутренний компас, что ты никогда нигде не заблудишься. Вот видишь, какой подарок тебе Бог дал! Определенно, стоило переехать в деревню, чтобы о таком узнать… Но вот что. Лес тебя, конечно, принял и защитит в случае чего. В смысле, на верную тропу в болоте направит, волчью стаю мимо прогонит… – Отчим рассуждал о лесе как о разумной и могущественной личности, и это завораживало. – Но мало ли… Кабан безмозглый… Волк-одиночка спятивший… А хуже всего – человек. Ты теперь сам знаешь… И колония тут не так далеко, зеки сбегают оттуда иногда… Да и вообще, чтоб нам с матерью за тебя спокойней было, когда ты в лесу… В общем, бери. Мне уже не пригодится, а тебе еще может понадобиться… – Он снял с соседнего стула рюкзак, неторопливо раскрыл его, достал и развернул холщовый сверток, и юноша увидел охотничий двуствольный обрез. – Завтра вдвоем зайдем подальше и я научу тебя, как с ним управляться. Купил я его по случаю, он нигде не значится, так что никому не показывай, носи только в рюкзаке или под курткой. Присмотрелся я к тебе и вот что думаю: в случае чего ты не сдрейфишь, не обгадишься и не затрясешься, а все сделаешь правильно. Знаешь, как я это понял? Ты молодой еще, но пережил уже много – и не сломался, а вылечился. Сделал это без чьей-то подсказки, без помощи, а верно. Сила твоя в голове и душе, но телом ты не силач, а потому против грубого нападения беззащитен. Так что возьми и не сомневайся. Не боишься?
– Ну что вы… – сказал Андрей безо всякого желания порисоваться и только в следующую минуту понял, что действительно мало чего теперь боится. – Спасибо! Действительно, научите меня, пожалуй. А то я там медведя вдалеке видел… Он воду из ручья пил, увлекся и меня не заметил. Потом голову поднял, замер на секунду – и дунул в чащу. Я даже испугаться не успел…
– А вот в потапыча стрелять даже не думай, – жестко сказал Иван. – Убить его из этой пукалки невозможно, но разозлится и растерзает почти обязательно. С ним у тебя один выход: упасть вниз лицом, спрятать руки и молиться. – Он улыбнулся: – Но это редкость в наших краях. А для остального сгодится. Так что пойдем завтра постреляем у балки…
И с этих пор, гуляя в приветливой чаще, стал себя чувствовать Андрей почти что хозяином местного леса.
В августе в Псковский пединститут на историю он поступил играючи, только вот ощущал себя совершенно взрослым по сравнению с ровесниками – косившими «под богему» большими детьми-гуманитариями, многие из которых тайком пописывали что-то в стол, незло поругивали очередного генерального секретаря и якобы «по-западному» свободно, но на самом деле с провинциальной развязностью ухаживали за завитыми барашком длинноногими девчонками. Андрей и сам замечал, что наблюдает за
