твой меня и на порог не пустил. Обозвал антисоветчиком и даже хотел в морду дать, но тут эта бабка высунулась, он плюнул и за дверь шмыгнул. Прости, что несу тебе черную весть, но и у нас с мамой горе – не знаю, сообщил тебе уже кто-то или нет. Сестры Даши нет больше на свете. И давно уже. В общем, оказалось, она умерла прямо на следующий день после ареста, – а ведь еще целый месяц передачи принимали, будто ничего не случилось. Только говорили, что в свидании отказано. А потом вызвали маму и бухнули ей прямо в лоб, что был у Даши какой-то сердечный приступ, приведший к смерти, и только теперь сделали вскрытие. А гроб вообще отдали недавно, в июне, – запаянный, мы так и похоронили, не простившись по-человечески. Мама черная вся стала, я днем и ночью за ней слежу, чтоб не сделала с собой чего-нибудь. Ну, ты понимаешь.
А тут на неделе девушка одна заходила – из тюрьмы. Ей Даша наш адрес дала – еще в «собачнике». Это такая камера, куда сажают всех политических после ареста, перед тем как куда-то еще перевести. Эту девушку – ее Надя зовут – арестовали за какой-то блокнотик с запрещенными стихами, а у нее есть мальчик грудной. Ну, Даша ей сказала, что ее постращают и отпустят, она ж ничего толком не сделала, да еще ребенка имеет. И попросила, когда отпустят, зайти к нам, сказать, что все в порядке, она здорова и нас любит. В общем, девушку действительно помурыжили и отпустили через два месяца прямо в зале суда. И она к нам пришла, как обещала, только вот сказать ей пришлось совсем другое – хорошо, матери дома не было, она как раз на Северное поехала, к Даше. Я даже не знаю, как о таком дальше писать…
Короче, вот что там в тот день на самом деле случилось. «Собачник» у них крошечный, метров шесть квадратных, духота, стены угажены, не прислониться, арестованных как селедок в бочке. Все до одного надзиратели в «собачнике» были пьяны. Они то и дело заглядывали в «кормушку», отпускали в адрес арестованных всякие шутки – понятно какие – и горланили в коридоре. Бывалые зечки объяснили, что в этот день надзирателям и прочим выдают зарплату – все и веселятся. И вот появилась в окошке рожа одного надзирателя – пьяная, но вроде не злая. Даша и говорит ему: «Будь другом, принеси нам сигарет». А он ей в ответ – ну, в общем, сам понимаешь, чем попросил расплатиться. Может, и в шутку. А Дашка как встала со скамейки, как растолкала всех – и прямо к нему. Обозвала гадом, гнидой и еще кем-то – ее назад оттаскивали, но она вырвалась. Ну, тот рассвирепел, конечно, отворил дверь и потребовал, чтобы она вышла из камеры. Все ей говорят: «С ума сошла, не ходи, там все что угодно могут сделать, они не имеют права никого выводить без приказа, если хочет разборок, пусть вызывает корпусного, все подтвердят, что он первый тебя оскорбил». А она: «Кого мне бояться – этой мрази?» – и пошла к двери. Ее увели. Через несколько минут они услышали ее крики и мольбы о пощаде. Кричала она так страшно и так долго, что все пришли в ужас: «Что они там над ней творят?!» Через час ее втолкнули обратно. Она забилась в угол и долго сидела, закрыв лицо руками и не отвечая на расспросы. Все ее утешали как могли. Наконец она сняла с головы платок, и они увидели, что эти изверги начисто обрили ей полголовы, оставив волосы только спереди и с боков. Ей говорят: «Ничего, плюнь на это дело! Челка есть, с боков волосы видны – ну и ладно. В лагере отрастут». А она: «Если бы только это!» – и залилась слезами пуще прежнего. Больше ничего не рассказала, и никто уж не решился расспрашивать. Всю ночь сидела на лавке, скорчившись, и ничего не говорила. Утром повели на оправку, а там кабинки с унитазами. Она дверь за собой прикрыла, долго ее не было, хватились – а она на трубе висит. На своих колготках. Спасать уже поздно было.
Правда, неправда – не знаю. Так эта Надя рассказала. Только закончила – мать вернулась, хорошо, ничего услышать не успела. Но, если честно, думаю, все правда.
Я чего пишу-то. Не знаю, любил ты ее или как – ну, в смысле, вы же вместе ходили. Я вот что узнать хочу: было у вас с Дашей или нет? Помню, мы как-то с Людкой днем к нам домой пришли, а вы там, кажется, из постели выскочили, растрепанные оба такие… Я это к тому, что хорошо бы, чтоб было. Чтоб первый оказался ты, которого она любила, а не этим досталось. Ты извини, если не так спросил. Просто очень уж гложет меня это. И вообще напиши, как ты там, как вообще все. Ну, ты понял.
Николай.
* * *
Месяца два Андрей ходил до последней нервной клетки потрясенный – не плакал, но и не спал, не ел. Уходил наугад в лес и часами сидел там на сухом упавшем стволе, тупо глядя вдаль сквозь молодой прозрачный сосняк и пугая своим ненормальным видом беспечных дачников, пришедших за жирными боровиками в вишневых шапочках. Потом прибегала, неловко прыгая по черничным кочкам, заплаканная мама, накидывала сыну куртку на сгорбленную спину и бережно, как инвалида, уводила домой. Только в начале осени, когда уже устроился на работу, Андрей решился написать Дашиному брату длинное покаянно-исповедальное послание – чернильной ручкой, которую мама смешно называла «вечка», – и кое-где чернила по́шло, как на девичьем любовном письме, расплылись от слез. Потом его долго мучили фантастические мечты о мести – прежде всего, неизвестным Дашиным истязателям. Вот он, проявив чудеса сообразительности, находит их одного за другим и, связав, безжалостно кастрирует… А вот – отстреливает из обреза… А вот – находит по очереди их жен (все как одна – противные стервы) и напускает на них маньяка-насильника… Он понимал, конечно, что все это абсолютно невыполнимо, но, верно, так уж устроено человеческое сердце, что требует быстрой, земной справедливости, а не той, которую обещал Тот, Кто принял бремя отмщения на Себя.
Прошло сорок лет – и, может быть, он докопался до первого и главного виновника. Целый год после истории с чудесным исцелением больного зуба применительно к Машиной железной коробочке идея правосудия медленно и неукоснительно вызревала в нем, как драгоценный сыр в темном погребе
