застигнутая за воровством, смутилась – непропорционально, до плеснувшей в лицо пунцовости – и сбивчиво забормотала: «Только не говори никому… Никто не знает… У меня… диабет… Я сама себе инсулин колю… Три раза в день… Здесь у меня шприц… специальный…» Андрей кивнул, несколько удивленный, – но слишком уж не до того ему в тот момент было, а что такое диабет и инсулин, он вообще очень смутно себе представлял. Даше, правда, рассказал – не сразу, через пару недель, когда просто к слову пришлось, – а та вдруг нахмурилась: «Ты, наверно, что-то не так понял… Нет у нее никакого диабета… Я бы знала… И уж тем более про уколы… Мы же с детства…» Но поскольку увязать то крошечное недоразумение им было решительно не с чем, то и обсуждать его смысла никто не видел, и Андрей смирился с очередным эпизодом своей непонятливости в вопросах полностью ему недоступной девичьей физиологии: ясное дело, не захотела парню правду говорить, а сама колола, наверное, что-то «женское», чего ему и знать не положено, – потому и смутилась… И не вспомнил бы никогда о том даже не случае, а мелком эпизоде, если б не сошлись в один августовский день в одной свербящей точке его сознания укол в десну, устранивший такую зверскую боль, и Машина на миг отразившая солнце коробочка…
А дальше все покатилось, как Сизифов камень под гору: тот следователь, который на допросе его не допрашивал, а ему – рассказывал… В подробностях все события последнего школьного полугодия – от текста «страшной клятвы» до вовремя пришедших Дашиных месячных… И улыбнулся под конец, руку потянул чуть ли не по плечу арестанта похлопать:
– Что ты дрожишь, как в фашистском застенке? Мы ж тебя пытать не собираемся. Видишь, и так все знаем досконально, работа у нас такая…
Тогда Андрей только мрачно подивился про себя гебистской чудо-пронырливости, обреченно подумав, что это, конечно, девчонки не устояли на допросах – до пупа раскололись; так, небось, и бабки попам не исповедаются… Он не знал, что Даши к тому времени уже не было на свете. А потом столько горя навалилось со всех сторон, что и не задумался – почему вдруг всплыли такие интимные, никому как будто не интересные подробности – эти и другие: как, например, Дашин брат с девицей их почти в постели поймали… Какое отношение это имело ко вмененной им всем в вину «злостной клевете на советский строй»? И вот в канун Преображенья сорок лет спустя стоял он в тесной, пыльным солнцем залитой учительской сельской школы, затерявшейся среди поросших плевелами лугов и корабельного леса, слушал щебет умненькой Маши-училки и, холодея, осмысливал: Дашина подружка ведь уходила перед клятвой в уборную – он еще пошутил про «медвежью болезнь» по-дурацки, – и потом эта коробочка… А что, если там тоже было обезболивающее – и, прикладывая к нежной коже раскаленное железо, она закричала не взаправду, а как артистка? Бабы вообще это умеют – уж теперь-то он это хорошо знает!
Тогда, выходит, она с самого начала была нечестной и подлой? Пусть детской и наивной была та клятва – да и вся затея смешна и нелепа, хотя и страшна в своей глупости! Но главное, все воспринимали ее всерьез и мысли не допуская, что кто-то может, себя избавив от испытания, спокойно смотреть, как страдают друзья! Это ж кем надо быть… Но может, просто трусость пересилила? Или… Или она не хотела мучиться ни за что – уже имея другую, кем-то вдохновленную цель? Например, получить свои тридцать сребреников… А ведь действительно – одевалась всегда по тем временам роскошно: в нежно-зеленом сафари на Дашин последний день рождения пришла, джинсов американских две пары имела, кофточки какие-то особенные меняла, зимой парку-«аляску» на меху носила и сапожки на «манной каше»… Оправдывалась: мама, дескать, физик-ядерщик, подлодки конструирует, у них есть какие-то распределители… Но где ядерная физика, там и госбезопасность, и стукачи-сексоты… И вполне возможно, что она просто маме в деталях все рассказывала, а та уже… Господи! Получается, в их милой и чистой детской «Лемнискате» с самого первого дня – нет, раньше! – уже был внедренный «крот»! «Кротиха», которая, конечно, не хотела подвергать себя пытке наравне с обреченными дурочками, чья жизнь уже ни копейки в тот день не стоила… И точно… Даша погибла через сутки после ареста, Катя и Юля отсидели на «малолетке», таких ужасов там навидались, что и рассказывать не смели, и никогда уж больше не оправились… Его, Андрея, жизнь подрублена под корень – а эта девочка пропала с концами. Через полмесяца в ее квартире жили другие люди, и он сделал закономерный вывод, что Римма не сумела вырваться из жерновов советского правосудия, затянув за собой и маму, – ведь Катину и Юлину тоже ненадолго арестовывали и потом обеих уволили навсегда, одну – из больницы, другую – из театра… Столько жизней улетело в кювет – но, кажется, решилось это заранее… Очень, очень заранее…
Он присел на край стола, опираясь неверной рукой; впервые серьезно заныло сердце. По-деревенски отер мокрый лоб рукавом рубашки. Если она жива – надо ее найти. Хоть остаток жизни положить на это… Андрей выдохнул даже с некоторым облегчением.
– Да, жара сегодня, ничего не скажешь… – Маша протянула ему стакан ледяной воды из колонки. – А духота-то какая… Даже полной грудью вздохнуть не получается… Быть грозе, наверное, тогда полегче станет… – И она немного свысока ободряюще улыбнулась своему директору, как малому ребенку.
* * *
После разгрома злосчастной «Лемнискаты» он один выкрутился относительно благополучно – даже нехорошо получилось: вроде единственный мужик, грудью за баб должен был встать, – но именно они на заклание и пошли, а он целехонек остался… Хотя как посмотреть, конечно.
Его промурыжили два дня, но отчего-то не всерьез. Следователь явно стремился Андрея выгородить, перекроить дело из грозного «политического» на дурное детское озорство: дескать, взыграл гормон – и влюбился домашний неопытный мальчишка в «ушлую взрослую тетку» (Дашино позавчерашнее совершеннолетие позволило теперь называть ее так на законном основании), и стала она им, несмышленышем, вертеть по своему злому разумению, использовать вслепую, чуть ли не как почтового голубя, заставила картинки смешные рисовать по ее указке, а что рисует и зачем, он, мол, и сам толком не понимал, только на нее, роковую соблазнительницу, смотрел. И действительно, самих-то статей Андрей не писал же, с упоением рисовал только яркие иллюстрации, а ведь их как угодно трактовать можно… В «Крокодиле», вон, и похлеще встречаются… Перепуганный, запутавшийся, начинавший дрожать при мысли о возвращении в камеру к
