обычное сопровождение гражданской панихиды. Ср. далее: Вот первые проблески антирелигиозности, — заметил Федор и уже готовился запеть похоронный марш… (с. 109).
117
Вот и у нас в Козихинском переулке на Пасху артисты пели. — Вероятно, имеется в виду церковь Ермолая на Козьем болоте, располагавшаяся на пересечении Большого Козихинского пер. и Садовой ул. в Москве. Разрушена в 1932 году. Ниже сообщается, что в этой же церкви мальчиком пел в хоре кооператор и видел там бабушку Федора (с. 54).
118
…что, должно быть, пели «Ангел вопияше». — Это очень подходит к вам, Феденька. — заметил Сергей Федору, голосившему из всех сил. — «Ангел вопияше» — песнопение, входящее в Пасхальный канон и от Пасхи до Вознесения читаемое во время литургии вместо молитвы «Достойно есть». Содержание этого короткого песнопения — обращение архангела Гавриила к Богоматери с сообщением о воскресении Христа, а его начальные строки в переводе на современный русский язык должны звучать как: «Ангел возглашал…». Таким образом, Сергей острит, связывая старославянскую форму глагола и поющего дурнем Федора. Ср. ниже в фантазии Сергея: …Федора я сделаю идеальным оперным певцом. гастролирующим в Ясной Поляне, наделю его чудным тенором, словом, «ангел вопияше»… (с. 119). По-видимому, Федор действительно имеет что-то ангельское в своем облике: «неприкаянным ангелом» называет Федора его мать (с. 45), «ангелком» — попадья-докторша (с. 91).
119
В церкви передают свечи к образу, стучат по плечу… — Обычная практика в церкви. Ср., например, у Н. К. Чуковского: «Старик обернулся, взял полено, чуть-чуть коснулся им плеча того, кто стоял впереди, и передал его дальше. Так обычно передают свечи, которые хотят поставить перед иконой» (Чуковский Н. К. Юность: Роман. Л., 1930. С. 184). Судя по всему, Федор начал рассказывать анекдот на околорелигиозную тему (… Федор пустился рассказывать…), но не закончил, сбившись на вопрос о «екимании» (см. следующий комм.).
120
…в екиманию веришь? — Загадочное слово «екимания» далее объясняется самим Федором — речь об Иоакиме и Анне, родителях Богоматери, — однако смысл вопроса от этого не становится ясней. Позже Федор будет несколько раз возвращаться к рассказам о некоем законоучителе, который, обращаясь к ученикам: «барчуки-с», произносит комичные монологи: Значит, я опять за анекдоты?.. Однажды законоучитель подвыпил и говорит… (с. 116); впрочем, целиком приводится только один анекдот, об Александре II (с. 67). В романе есть еще два тематически близких фрагмента, где ссылка на законоучителя отсутствует, но которые также связываются с Федором. В первом случае Сергей вспоминает молитву «Шарпани меня святым твоим шарпаньем» и отмечает: так рассказывал Федор (с. 67). Во втором уже сам Федор рассказывает Сергею о том, как разместятся мертвые в Иосафатовой долине в день Страшного суда (с. 88). Разумным выглядит предположение, что все эти фрагменты связаны и имеют один источник, который и цитирует Федор, однако этот источник остается невыясненным.
121
С. 34. Я различаю под собой стебельки клевера, тимофеевки, придорожника и антоноцвета. — Немного загадочное и оттого похожее на цитату высказывание, смысл которого остается неясным. Такого растения, как «антоноцвет», не существует. Кроме того, ανθος по-гречески — «цветок», поэтому название «антоноцвет» звучит тавтологично и может быть шуткой.
122
…это ваше вечное копанье, Сережа, это не по мне, я больше люблю математику… это тоже «теория бесконечно малых». — Любовь Федора к математике укладывается в его образ практичного инженера, чуждого отвлеченным размышлениям. Напротив, Сергей демонстрирует склонность к фантазиям и вообще явным образом отрешен от реальной жизни. Бесконечно малые— понятие из математического анализа, этим упоминанием Сергей, по свойственной ему привычке отвечать по ассоциации, реагирует на замечание Федора о любви к математике (далее эта игра продолжится: бесконечно малыми будут названы блохи, кусающие героев). По-видимому, говоря о бесконечно малых, Сергей имеет в виду внимание к мелким деталям, заметным только ему.
123
…приходится ездить из Петергофа на заседания. — Возможно, в этом месте автор — сознательно или нет — проговаривается: неясно, на какие заседания должен был ездить Сергей, в то время как Егунов, преподававший на рабфаке Горного института, мог ездить в Ленинград на заседания кафедры, когда снимал комнату в Петергофе (см. комм, к с. 72).
124
С. 34. Раз вы авантюрист, Сережка, вы еще, чего доброго, устроите смычку со здешним кулачьем. — Да, Федор. Для этой цели я иногда не ем по суткам, иногда сплю весь день. — Коммуникация между героями, дававшая сбои и прежде, кажется, окончательно теряет связность: Федор, отталкиваясь от излагаемой Сергеем «теории авантюр», каламбурит и называет его самого авантюристом, предрекая ему «смычку с кулачьем», Сергей же как будто не слышит реплики Федора и продолжает излагать свой творческий метод. При этом герои в очередной раз демонстрируют свою разность. Федор употребляет слова из актуального лексикона («смычка», «чистка»), вставляет в разговор ходовую цитату из К. Маркса («бытие определяет сознание»), упоминает свою работу и то, что и он «строит будущее», то есть ведет себя как образцовый советский молодой человек. Сергей же представляется отрешенным от реальности мечтателем, не участвующим в жизни, а наблюдающим за нею.
125
Так вы видите, Федор, что я люблю людей… Конечно, потому-то я и люблю, роешься в гуще и отыщешь. — Ср. далее: Ты любишь людей? Понимаешь, у каждого две руки, нос, два глаза — это интересно. А в голове копошатся обломки (с. 70).
126
С. 36. Терять-то нечего, а все же есть интерес не быть. — Эта загадочная фраза проясняется в другом месте романа: Как бы это никогда не расставаться с Мирандиной, — думал Сергей. — Способ, пожалуй, есть, и даже простой: перестать быть и вселиться в здешних обитателей (с. 58). По-видимому, творческий метод Сергея предполагает не только подмечание мелких деталей и их последующую «кражу» (с. 64), но и растворение автора в своих персонажах.
127
Сегодня днем, под яблоней, сквозь сон… зеленый воздух, полный щебетанья. — Сергей вновь говорит стихами, на этот раз пятистопным ямбом.
128
…проснулся, весь облепленный мухами и слепнями. Мерзавцы, что я — труп, что ли, или кусок сахара? — Постоянный мотив, в котором образ Федора с самого начала приобретает жертвенные черты. Федор еще не раз будет сравниваться с
