того, ты ведь дала ей понять, что тебе немного надоели все их новые вещи, разве нет?
— Наверно, я дала понять, что мне не нравится, как она теперь расфуфырена. Никогда бы не поверила, что Рози способна так некрасиво поступать. Пока она живет здесь, среди старых друзей, пускай одевается как все.
— А разве она одевается как-то по-другому? Мне кажется, ее вещи мало чем отличаются от твоих.
— Ох, папа, ты такой простодушный! И мама очень старается не просвещать тебя. Мы идем в Гильдию шить для миссионерского фонда, а Рози приходит во французском наряде из шикарного ателье, дороже, чем все наши платья вместе взятые.
— Но если ее одежки не красивее, какая разница, сколько они стоят?
Сент-Питер с тревогой наблюдал за Кэтлин. Ее бледная кожа приобрела зеленоватый оттенок — в этом не было сомнений. Ему раньше не доводилось видеть такую перемену в лице, и он никогда не осознавал, какое уродливое, болезненное превращение стоит за расхожими словами «позеленеть от зависти».
— Ох, какой ты глупый, они красивее, хоть ты этого и не видишь. Дело не только в одежде, — Кэтлин пристально глядела на него, и глаза, окруженные красным, расширились и прояснились. — Дело во всем. Когда мы жили дома, Розамунда была для меня своего рода идеалом. Любое ее мнение решало дело и для меня. Но она совершенно изменилась. Превратилась в Луи. Нет, она хуже Луи. Он и все эти деньги погубили ее. Ох, папа, почему вы с профессором Крейном не взялись за дело и не остановили все это в зачатке? Вы виноваты. Вы оба знали, что Том оставил что-то ценное. Почему ничего не сделали? Бросили все в лаборатории Крейна, и оно там лежало, и вот пришел этот... этот Марселлус, и начал выжимать из чужого труда деньги, и наконец почти уверился, что это его собственная идея.
— Все могло бы сложиться так же в любом случае, — запротестовал отец. — Любые доходы принадлежали бы Розамунде. У меня не было настроения бороться с промышленниками, я ничего не понимаю в таких вещах. А Крейну каждая крупица сил нужна для собственных экспериментов. Его не интересует ничего, кроме протяженности пространства.
— Лучше бы он взял несколько дней отгула и спас репутацию друга. Том доверил ему все. Как глупо; этого несчастного постоянно кромсают хирурги, а он собирает себя из жалких остатков и беспокоится об ограничениях пространства — много они ему помогут!
Сент-Питер встал и взял дочь за обе руки. Он стоял над ней, посмеиваясь:
— Ну Китти! Ты умна, так будь выше этого. Ты способна понять: то, что бедный Крейн может узнать о пространстве, для него важнее всех денег, какие когда-либо будут у Марселлусов. Но неужели ты намекаешь, что, если бы мы с Крейном развили открытие Тома, мы могли бы удержать Рози и ее деньги в семье, для себя?
Кэтлин вскинула голову:
— О, мне не нужны ее деньги!
— Именно; и мне не нужны. И мы не должны вести себя так, будто стремимся к ним. Если ты опустишься до зависти к Рози, поступишь очень глупо и будешь очень несчастна.
Профессор шел усталым шагом через заснеженный парк. На сердце было тяжело. К Кэтлин он питал особую привязанность. Возможно, потому, что, когда она была маленькая, ему пришлось целое лето заботиться о ней. Как раз когда миссис Сент-Питер собралась с детьми в Колорадо, младшая заболела коклюшем, и пришлось оставить ее дома с отцом. У него появилась возможность изучить ее повадки. Ей было всего шесть лет, но он обнаружил, что малышка добросовестна и на нее можно положиться. Они вместе выработали устраивающий обоих распорядок жизни. Все утро дочь должна была играть в саду и ни в коем случае не беспокоить отца в кабинете. После обеда отец брал ее на озеро или в лес или читал ей дома. Она гордилась тем, что выполняет свою часть договора. Однажды, выйдя из кабинета в полдень, он увидел дочь: она сидела на ступеньках, ведущих на третий этаж, прямо у двери кабинета. В одной руке она держала флакон арники, пальцы другой распухли, как крошечные розовые сосиски. Ее укусила пчела в саду, и она прождала пол-утра в ожидании сочувствия. Она была очень независима и могла долго возиться с завязками гетр или галошами, прежде чем попросить помощи.
Когда девочки были маленькие, Кэтлин обожала старшую сестру и любила ей прислуживать. Она всегда больше радовалась новым платьям и пальто Рози, чем своим собственным. Эта привязанность сохранилась и у взрослой Кэтлин. Сент-Питер не замечал в ней никаких перемен, пока Розамунда не объявила о помолвке с Луи Марселлусом. Тогда Кэтлин как-то внезапно полностью охладела к сестре. Отец решил: Кэтлин не может простить сестре, что она так скоро забыла Тома.
Уже стемнело, когда профессор вернулся в старый дом и сел работать. Он пообещал себе, что в течение часа будет трудиться над бумагами, забыв о своих родных и превратностях их отношений. Так он и сделал. Но когда поднял глаза от записей при звуках «ангелюса» [14], два лица возникли в тени за желтым кругом света от лампы: красивое лицо старшей дочери с жестокой верхней губой и презрительно полуприкрытыми глазами, окруженное мехом с фиолетовым отсветом, — такой она шла к машине в тот день, пока не увидела отца; и Кэтлин — маленький квадратный подбородок яростно выставлен вперед, белые щеки под опухшими глазами и впрямь позеленели. Профессор не мог этому верить. Он стремительно встал, подошел к единственному окну, распахнул его пошире и стоял так, глядя на темные очертания сосновой рощи, окружающей корпус физического факультета. Острая боль сжала сердце. Неужели ради этого свет в лаборатории Броди горел так далеко за полночь! VIII
На следующей неделе Сент-Питер поехал в Чикаго читать лекции. Он забронировал номер для себя и Лиллиан в маленькой тихой гостинице рядом с университетом. Марселлусы поехали тем же поездом, и все вышли на вокзале вместе в разгар метели. Сент-Питерам предстояло выпить чаю с Луи в отеле «Блэкстоун», прежде чем отправиться в свое жилье.
Чай подали в номере люкс Луи с видом на озеро, который стал еще красивей от падающего за окнами снега. Профессор был настроен благодушно: он радовался, что оказался в большом городе, в роскошном отеле, и особо наслаждался возможностью сидеть в тепле и уюте и любоваться, как бушует метель над водой.
— Луи, как уютно у тебя здесь! Правда, очень мило, — сказал он, отходя от окна, потому что его позвала Розамунда.
Луи подошел и положил руки тестю на плечи, восторженно восклицая:
— А вам нравятся эти комнаты, сэр? Что ж, я рад, потому что они ваши! Мы с Рози дальше по коридору. Ни слова! Все устроено. Вы наши гости на время этого выступления. Мы не позволим нашему великому ученому останавливаться где-то в грязной ночлежке на Южной стороне. Пусть он будет там, где мы сможем присматривать за ним.
Луи так загорелся этим планом, что профессору ничего не оставалось, кроме как выразить удовлетворение.
— А наш багаж?
— Уже в пути. Я отменил ваши бронирования и все устроил как надо. А теперь пейте чай, но не слишком много. Вы рано ужинаете; у вас планы на вечер. Вы с Дражайшей идете в оперу... О нет, не с нами! У нас другая рыба на сковородке. Вы идете одни.
— Очень хорошо, Луи! А что дают сегодня?
— «Миньон». Напомнит вам студенческие дни в Париже.
— Да. У меня всегда был абонемент в Opéra Comique [15], и «Миньона» там шла часто. Это одна из моих любимых опер.
— Я так и думал!
Луи поцеловал обеих дам, чтобы выразить довольство. Профессор забыл свои щепетильные соображения насчет принятия щедрого гостеприимства. Он был действительно очень
