бедному Тому Броди то, что он порой держал сигару во рту под неправильным углом, или то, что он так и не научился непринужденно есть салат. За столом, если Том, увлекшись разговором, иногда возвращался к манерам харчевни для железнодорожников и, доев, отодвигал от себя тарелку, на лице Лиллиан отражалось презрение, граничащее с ненавистью. Погрешности такого рода выводили ее из себя. Но Луи мог шумно, торопливо хлебать суп или звонко чмокать Лиллиан в щеку на приеме для профессорско-преподавательского состава, и, казалось, ей это даже нравится.
Да, с зятьями она заново начала вести прежнюю игру, быть женщиной. Одевалась для них, строила планы для них, плела интриги в их интересах. Стала принимать гостей чаще, чем за все прошлые годы (переезд в новый дом давал удобный предлог), и использовать свое влияние и шарм в маленьком, невротичном светском мирке Гамильтона. Она была страстно заинтересована в успехе и счастье этих двух молодых людей, жила их карьерами, как когда-то карьерой мужа. Вот и отлично, говорил себе Сент-Питер. Ей не придется столкнуться с полосой скуки — пустых лет между должностями молодой женщины и молодой бабушки. Жена оказалась менее умна и более разумна, чем он думал.
Когда Годфри спустился в столовую, готовый к ужину, Луи уже ушел. Профессор подошел к креслу, в котором сидела и читала жена, и взял ее за руку.
— Дорогая, — осторожно сказал он, — хорошо бы ты удержала Луи от подачи заявления в Клуб искусств и словесности. Еще рано. Он недостаточно долго живет в наших местах. Эта компашка привередлива, и стоит подождать, пока они узнают его получше.
— Ты имеешь в виду, что его забаллотируют? Ты правда так думаешь? Но Загородный клуб...
— Да, Лиллиан; Загородный клуб — большое предприятие, и ему нужны деньги. «Искусства и словесность» — тесный кружок, и, как я уже сказал, привередливый.
— Скотт в нем состоит, — протестующе заявила миссис Сент-Питер. — Это он тебе сказал?
— Нет, не он, и я не скажу кто. Но если будешь тактична, сможешь уберечь самолюбие Луи.
Миссис Сент-Питер закрыла книгу, даже не взглянув на нее. В глазах зажегся новый интерес, теперь они смотрели сквозь мужа, куда-то дальше.
— Надо посмотреть, что я смогу сделать со Скоттом, — пробормотала она.
Сент-Питер отвернулся, пряча улыбку. Его бывший студент, друг из «эпохи Броди», со смехом сказал ему, что уверен: Скотт проголосует против Марселлуса, если кандидатура последнего когда-нибудь дойдет до баллотировки. «Знаешь, Скотт в некоторых вещах как ребенок, — сказал друг. — Он за что-то невзлюбил Марселлуса и говорит, что тайное голосование — единственный способ достать его там, где это не заденет миссис Сент-Питер».
За супом профессор изучал лицо жены в свете свечей. Оно совсем не походило на лицо той женщины, которая в момент его прихода смеялась вместе с Луи, и особенно изменилось после совета по поводу Клуба искусств и словесности. Стало, как ему показалось, слишком жестким для орхидейного бархата в волосах. Верхняя губа удлинилась и окаменела, как всегда, когда жена сталкивалась с сопротивлением.
«Что ж, — размышлял профессор, — занятно будет посмотреть, что она сможет сделать со Скоттом. Выйдет интересный эксперимент». VII
В начале ноября случилась живописная метель, и в тот день Кэтлин позвонила отцу в университет с просьбой: зайти к ней по пути домой и помочь ей выбрать новые меха. В четыре часа, подходя к аккуратному бунгало Макгрегоров, профессор увидел перед домом «пирс-эрроу» Луи с Недом, шофером и садовником, за рулем. Тут из дома вышла Розамунда, одна, и направилась по дорожке к тротуару, не заметив отца. Ее лицо приобрело особую надменность; брови были сдвинуты над переносицей. Изгиб красивых губ устрашал. Профессор заметил также кое-что новое — шубу из мягкого серого меха с лиловым оттенком, совершенно скрывающую широкие, слегка сутулые плечи, которые он не одобрял в своей поистине прекрасной дочери. Он окликнул ее, очень заинтересованный:
— Погоди-ка, Рози. Я этого меха раньше не видел. Необыкновенно тебе идет. — Он погладил рукав дочери с явным удовольствием. — Знаешь, эти вещи с каким-то затаенным пурпуром и лавандой на тебе смотрятся просто потрясающе. Оттеняют твой цвет лица, и он становится еще красивее. Ты только недавно начала их носить. Вкус Луи, я полагаю?
— Конечно. Он все для меня выбирает, — гордо сказала Розамунда.
— Что ж, у него хорошо получается. Он знает, что тебе подходит. — Сент-Питер продолжал с удовлетворением разглядывать дочь. — А Кэтлин покупает новые меха. Ты ей советовала?
— Она мне не говорила, — сдержанно ответила Розамунда.
— Нет? А это как называется, какой зверь? — бесхитростно спросил он, снова поглаживая мех голой рукой.
— Это таупе.
— О, кротовый мех! — Профессор слегка отступил. — Лучше не придумаешь для твоего цвета лица. А теплый?
— Очень теплый — и такой легкий.
— Понимаю, понимаю! — Он взял Розамунду под руку и проводил к машине. — Передай Луи мои комплименты за удачный выбор.
Машина плавно двинулась — профессор по своей трусости пожалел, что не может ускользнуть так же быстро и бесшумно. Но подозревал, что Кэтлин следит из-за занавесок. Он поднялся на крыльцо и долго, тщательно чистил подошвы о скребок для обуви, прежде чем постучать в стекло. Кэтлин впустила его. Она была очень бледна; даже губы, обычно розовые, как внутренняя сторона белой ракушки, утратили цвет. Ни отец, ни дочь не упомянули о только что ушедшей гостье.
— Китти, ты гуляла в парке? Такая славная метель. Может быть, скоро выйдешь со мной, проводишь меня до старого дома. — Он говорил успокоительно, снимая пальто и галоши. — А теперь за меха!
Кэтлин медленно пошла в спальню. Ее не было очень долго — может быть, десять минут по часам. Вернулась она с красными глазами. В руках она несла четыре большие картонные коробки, связанные вместе бечевкой. Сент-Питер вскочил, взял коробки и начал их развязывать. Открыл первую и вытащил коричневый палантин.
— Что это, норка?
— Нет, американская куница.
— Очень красиво. — Он накинул мех дочери на плечи и отступил посмотреть. Но после мучительной борьбы Кэтлин сломалась. Сбросила мех и уткнулась лицом в свежий носовой платок.
— Папочка, прости, но сегодня бесполезно. Я уже больше не хочу никаких мехов, честно. Она для меня все портит.
— Милая, милая, ты ужасно меня огорчаешь! — Сент-Питер нежно погладил мягкие каштановые волосы дочери. — Китти, посмотри правде в глаза; завидовать нельзя, запрещено. Это саморазрушение.
— Папа, я не могу ничего поделать. Я завидую. Наверно, не завидовала бы, если бы она оставила меня в покое, но она приходит сюда со своей роскошью и убивает все наши бедные жалкие мелочи. Все знают, что она богата, зачем она постоянно тычет этим мне в нос?
— Но, милая Китти, не хочешь же ты, чтобы она ходила домой переодеваться, прежде чем навестить тебя?
— О, дело не в этом, отец, дело во всем! Ты же знаешь, дома мы никогда друг другу не завидовали. Я всегда гордилась ее красотой и хорошим вкусом. Дело не в том, как она одета, а в том, что у нее в сердце. Когда она приближается ко мне, я чувствую, как приближается вражда, змеиная ненависть!
Сент-Питер вытер влажный лоб. Он страдал вместе с дочерью, словно она испытывала физическую муку.
— Нельзя, дорогая, нельзя в этом мире позволять себе вот так думать о вещах... сравнивать себя с другими... Мы все слишком восприимчивы к уродливым внушениям. Если Розамунда и затаила на тебя обиду, это потому, что ты нетактично обошлась с Луи.
— Даже если так, обязательно быть такой мстительной? Она думает, никто больше не называет его евреем? Думает, это секрет? Я же не обижаюсь, когда меня называют христианкой.
— Понимаешь, Китти, все дело в том, как назвать. И кроме
