рад, что можно жить с видом на озеро и не ехать в другой отель. После того как Марселлусы ушли в свои апартаменты, он заметил жене, распаковывая сумку, что жить на одном этаже с Луи и Розамундой гораздо удобнее.
— Намного лучше, чем все время ездить к ним через весь Чикаго на такси, правда?
В восемь часов они с женой сидели на своих местах в Аудиториуме. Увертюра вызвала улыбку на губах профессора и благодатное настроение в сердце. Эта музыка все еще казалась необыкновенно свежей и подлинной. Она может отстать от музыкальной моды, сказал он себе, но никогда не состарится, конечно, пока в людях осталась хоть какая-то молодость. Эта музыка была выражением молодости — только этим и ничем больше; ее сладость, ее дурачество, тягучие акценты, тяжелые ударения — и тонкость тоже — все принадлежало той поре. После выхода главного героя Лиллиан наклонилась к мужу и прошептала:
— Я не слишком доверчива? По-моему, он в точности похож на портреты молодого Гёте.
— Мне тоже так кажется. Он определенно такой же высокий, как Гёте. Я не знал, что тенора бывают такого высокого роста. Миньон тоже, кажется, молода.
Она была, во всяком случае, стройна и выглядела очень хрупкой рядом с куртуазным Вильгельмом. Когда она завела свою бессмертную арию, никто не усомнился, что она создана для этой роли: чистое лирическое сопрано, которое подходит лучше всего, и в ее голосе было что-то свежее и тонкое, как цветы в лесной чаще. «Connais-tu le pays» [16] — эти звуки волновали, как запахи ранней весны, напоминая о поре сладостных, безличных чувств.
Когда занавес опустился после первого акта, Сент-Питер обратился к жене:
— Отличный состав, правда? И арфы очень хороши. За исключением деревянных духовых, я бы сказал, это не хуже любого представления, какое я когда-либо слышал в Comique.
— Как это напоминает о Париже и о стольких полузабытых вещах! — пробормотала Лиллиан. Давно он не видел ее лицо таким расслабленным, задумчивым, лишенным целеустремленной решимости.
Во время следующего акта он часто поглядывал на жену. Удивительно, как дух юности может вернуться и смягчить лицо. Не раз он замечал, как звездная влага блестит у жены в глазах. Если бы она только знала, насколько прекраснее становится, когда не исполняет свой долг!
— Дорогая, — вздохнул он, когда в зале зажегся свет и оба снова стали выглядеть старше, — мы сделали ошибку, что завели детей, писали истории, наживали возраст. Надо было живописно потерпеть кораблекрушение вместе, пока мы были молоды.
— Как часто я думала об этом! — ответила она со слабой, грустной улыбкой.
— Ты? Но ты так занята будущим, так легко приспосабливаешься, — удивленно пробормотал он.
— Приходится продолжать жить, Годфри. Но не дети встали между нами. — В ее голосе было что-то одинокое и прощающее, что-то говорящее о старой ране, зажившей, зарубцевавшейся, безнадежной.
— Ты... ты тоже? — выдохнул он в изумлении. Взял одну перчатку жены и начал протягивать сквозь пальцы. Жена ничего не сказала, но он увидел, как она дрогнула губой, отвернулась и стала разглядывать зал в бинокль. Профессор тоже начал изучать публику. Он жалел, что не знает, как именно все это видится жене. Он начинал понимать, что ошибался. Чужая душа — потемки, всегда, как бы близка она ни была к твоей собственной. Вскоре под тающую музыку последней арии тенора взгляды мужа и жены встретились в улыбке, не полностью печальной.
Той ночью, уже в постели, среди непривычной обстановки и еще не совсем погрузившись в сон, Сент-Питер все играл с идеей живописного кораблекрушения и перебирал конкретные сценарии такого финала. Прежде чем заснуть, он нашел тот самый день, но жены в нем не было. На самом деле никого не было, только сам профессор, а с ним обветренный малорослый капитан из Верхних Пиренеев, полдюжины проворных моряков и цепи сверкающих снежных пиков, мучительно высоких и острых, вдоль южного побережья Испании.
Луи устроил праздничный обед в ресторанном зале отеля, и трое коллег профессора присоединились к ним по этому случаю. Луи съездил в университет послушать лекцию Сент-Питера, встретил нескольких преподавателей и тут же пригласил их. Они приняли приглашение — не бывает такого, чтобы преподаватель отказался от хорошего обеда. Розамунде преподнесли изумруды, и, как Сент-Питер позже заметил жене, практически все посетители ресторана стали участниками счастливого события. Лиллиан, несомненно, была права, когда сказала ему, что тем не менее его коллеги-профессора ушли из «Блэкстоуна» той ночью, уважая Годфри Сент-Питера как никогда, а если у них дочери на выданье, то откровенно завидуя его удаче.
— Это и есть мое главное возражение против публичной роскоши, — ответил профессор. — Кажется, она выставляет всех в наихудшем свете. Пойми, я не виню никого, кроме себя. Когда я согласился занять апартаменты, которые не мог себе позволить, я подписался на все, что могло последовать.
В Гамильтон вернулись в суровую непогоду. Озерные ветра хлестали городок, а Скотт, хворающий ларингитом, писал стихопрозу об удовольствии подкидывать дрова в собственную печь, когда на градуснике минус двадцать [17].
— Годфри, — сказала миссис Сент-Питер, когда муж отправлялся в университет наутро после возвращения, — надеюсь, ты не собираешься сегодня в старый дом. Там будет как на холодильном заводе. Твой кабинет нечем обогревать, кроме жалкой печурки.
— Дорогая, так было всегда. Я справлялся много лет.
— То было совсем другое дело, когда дом внизу отапливался. Эта печка небезопасна, когда ты держишь окно открытым. Порыв ветра может задуть ее в любой момент, а если ты будешь работать, то не заметишь, пока наполовину не отравишься газом. Когда-нибудь устроишь себе сильную головную боль.
— Я уже устраивал себе головные боли таким образом и выжил, — упрямо сказал он.
— Откуда в тебе такой дух противоречия? Знаешь же, что теперь все по-другому и тебе следует больше заботиться о здоровье.
— Почему? Оно не стоит и половины того, что стоило тогда.
Жена не удостоила эти слова ответом:
— И не кажется ли тебе глупым расточительством и дальше платить за целый дом, чтобы проводить несколько часов в день в убогой неудобной каморке?
Смуглое лицо профессора покраснело, и концы грозных бровей поехали вверх, к черным волосам.
— Это почти единственное мое расточительство, — яростно пробормотал он.
«Каким неразумным и вздорным он становится!» — размышляла жена, слушая, как муж надевает галоши в прихожей. IX
На Рождество погода снова смягчилась. Вечером предстоял семейный ужин, но весь день Сент-Питер собирался провести один в старом доме. Он попросил жену собрать ему сэндвичей, чтобы не возвращаться к обеду. В кабинете в старом сундуке под манекенами хранилось несколько бутылок хереса. К счастью, профессор привез довольно много из последней поездки в Испанию. То была не предусмотрительность — тогда никому и в голову не пришло бы, что в стране установят сухой закон, — а счастливая случайность. Профессор тогда пошел с хозяином гостиницы, где жил, на аукцион и купил двенадцать дюжин хереса, который шел с молотка очень дешево. Домой профессор возвращался через Мехико и провез спиртное без пошлины.
Идя с сэндвичами по парку, он встретил Августу, возвращающуюся с мессы.
— Все еще ходите в старый дом, профессор? — укоризненно спросила она, но лицо между жестким черным меховым воротником и жесткой черной шляпой улыбалось ему.
— О да, Августа, но это не то же самое. Мне не хватает вас. Теперь на моих дамах по вечерам не бывает новых платьев. Не зайдете как-нибудь нарядить их, в порядке сюрприза для меня? Люблю видеть их элегантными.
Августа рассмеялась:
— Вы забавный человек, доктор Сент-Питер. Если бы кто-нибудь другой говорил на лекциях то, что говорите вы, я бы возмущалась. Но я всегда всех уверяю, что вы не имеете в виду и половину
