к брату Нелло. Вещи свои я продала. Чтобы оплатить дорогу, я вынуждена была продать даже туфли.
* * *
У Нелло мне жилось не очень вольготно, потому что дом был маленький, а народу много: Нелло, я, дети и невзлюбившая меня жена Нелло. Началась война. Голодали все. Каждый день завывали сирены и все должны были бежать в укрытия. В Анцио сирена напоминала кошку: она мяукала. Впрочем, мы в укрытие не ходили. Кому охота бомбить прибрежный городишко?
За три года войны, проведенных тут, на море, в обществе моего сына, племянников и жены брата, косо глядевшей на меня, я не видела ни одной бомбы. Я помогала Нелло продавать рыбу, ездила с ним на рынок. Он давал мне работу, чтобы успокоить жену, попрекавшую меня кровом.
Я должна была чистить рыбу для клиентов. Например, приходит какая-нибудь хозяйка:
— Два кило хамсы, пожалуйста.
И я чищу, мою, взвешиваю. Потом подходит другая:
— Мне одну кефаль, двух окуней, одну скорпену.
И я мою, потрошу, чищу. Я так наловчилась, что мне было достаточно четырех взмахов руки, чтобы срезать плавники, вспороть острием ножа брюшко, вынуть внутренности, промыть и завернуть покупку.
Когда рыба оставалась — мы ели рыбу, когда не оставалось — ели потроха. Мы бросали рыбью требуху на сковородку, прибавляли немного оливкового масла и поджаривали. Это было вкусно, хотя и не слишком удобоваримо.
Поначалу все шло ничего. Потом наступила нищета. Мужчин позабирали в армию. У женщин не было денег. Люди больше не покупали рыбу. Нелло был в отчаянье. Он вертелся как белка в колесе, чтобы хоть немного заработать. Продавалось только самое дешевое: сардины, зарганы, каракатицы, ерши. На них много не заработаешь. Золовка с каждым днем косилась на меня все больше и больше. Брат нервничал.
Я спала на ломаной кроватке, с бутылкой горячей воды в ногах. Мне было двадцать пять лет, я была здорова и очень страдала от отсутствия мужа. Один там вился вокруг меня, но мне он не нравился, слишком уж был уродлив и нахален.
Систо забрали в армию. Он служил в Чефалу́, на Сицилии. Затем его перебросили в Термини-Имерезе. Он слал веселые письма, писал, что устроен хорошо, загорает, с сослуживцами дружит. Писал еще, что его назначили на кухню и что он слегка наживается на солдатских харчах, удалось даже кое-что отложить.
Однажды он мне прислал письмо с таким предложением: «Приезжай, покупаешься, позагораешь, здесь очень здорово». Я не знала, ехать или не ехать. У меня на руках был маленький сын, и его не на кого было оставить. Мне не хотелось отдавать его теткам и в то же время хотелось поехать на Сицилию и повидать Систо. Он писал, что поссорился с Ритой и что они расстались навсегда.
Правду же я узнала только потом: ничего они не ссорились. Просто Рита удрала с одним сицилийцем. Удрала и снова вернулась. Но тогда он говорил, что не желает ее видеть и все между ними кончено. А мне очень хотелось снова сойтись с мужем. Я рассуждала так: он раскаялся, служит в армии, скопил денег. Да и чувства кое-какие у меня к нему все же были. Влюбленность — не скажу, но привязанность была.
Вот я и решила: оставлю-ка я ребенка Инес и съезжу на Сицилию купнуться пару раз. Загвоздка была лишь в том, что в ту пору мы с его сестрой даже не разговаривали. Тогда я призвала одну знакомую старушку, которую звали Бальдина, попросила сходить к Инес и спросить, не возьмет ли она на время мальчонку. Бальдина пошла. Вернувшись, она сказала, что Инес будет рада приютить Мачео, что она будет не только о нем заботиться, но даже постарается дать ему образование; еще Инес сказала, что я очень скверная мать и что чем дальше я буду от ребенка, тем лучше для него.
— Как? — возмутилась я. — И ты, Бальдина, приходишь и рассказываешь мне такие мерзости? Бери Мачео, отведи его к Инес и, если только она заговорит обо мне, заткни уши. Это змея подколодная, а не женщина. Змеей на всю жизнь и останется.
Бальдина отвела Мачео к Инес, а я отправилась на Сицилию. Приезжаю в Катанию, все хорошо, спокойно, выхожу, ничего не подозревая, из вагона с красивым красным чемоданчиком, и тут меня чуть было не прихлопнуло осколком. По счастью, в этот момент я нагнулась, чтобы поставить чемоданчик. Подымаю голову и вижу, что народ бежит, люди прячутся под вагоны. Спрашиваю:
— Что случилось?
Ведь я войны еще в глаза не видела.
Слышу, кто-то кричит:
— Беги! Беги! Еще самолеты!
Но я не знала, куда бежать в этой путанице поездов, рельсов и пыли. Хватаю чемоданчик и несусь к вокзалу. Вдруг слышу грохот, земля ходуном ходит. Я столбом стою посреди пустой станции, боясь сдвинуться с места. Меня словно парализовало.
Жду, пока кончится это землетрясение. А оно все не кончается. Хуже того — оборачиваюсь и вижу, что крыша вокзала сползает вниз и вот-вот меня накроет. Тут силы ко мне возвращаются, и подхватываю чемоданчик и опрометью бросаюсь бежать.
Бегу к людям, столпившимся посреди вокзальной площади. Спрашиваю:
— Разве тут лучше?
Мне говорят:
— А тут по крайней мере дома не рушатся на голову.
И в самом деле, улицы были завалены рухнувшими стенами, крышами, балконами, штукатуркой. В центре площади было куда безопаснее.
Однако через минуту пришлось бежать и отсюда, потому как стали долетать осколки и горящие обломки. Горели деревья, трескался асфальт. Я видела, как двое упали. Одному угодило в шею, и голова почти оторвалась от туловища. Другой был ранен в ногу. Первый умер сразу, на месте, другой лежал на земле и истошно кричал.
Я держалась толпы. Люди бежали, и я бежала вместе с ними. Добежали до порта. Я видела, как люди карабкались на прибрежные скалы и бросались в море. Я все пыталась засунуть голову в какую-нибудь дыру, боясь, что и меня убьет. Тело — пусть его остается наружу, но голова должна быть в укрытии. Словом, среди всего этого хаоса, паники и стонов я вела себя, как страус, который пытается спастись, спрятав голову.
«О господи! — шепотом повторяла я. — Неужели я никогда не увижу своего сынишку?» Я металась взад и вперед в зависимости от приближающегося или удаляющегося рокота бомбардировщиков. Бомбежка Катании продолжалась все утро. Потом она кончилась, и люди разбрелись по развалинам.
Муж мой проходил службу поблизости от Палермо, и я должна была ехать дальше поездом. Я пристроилась к семье, состоявшей из отца, матери
