было вышвырнуть меня на помойку.
Но тут, рассказывают очевидцы, из моего большого почерневшего рта вырвался яростный крик. Все поняли, что я живая, перерезали проклятущую змею-пуповину, обмыли меня и положили в кровать к шести моим братишкам.
Тетя Нерина уверяет, будто маленькой я смахивала на обезьянку, была волосатой, чернявой, надоедливой и переимчивой. Но я не верю, потому как я белокожая и волосы у меня рыжевато-каштановые. Впрочем, раннего своего детства я не помню и потому спорить не буду. Первое мое воспоминание относится к тому времени, когда мне было шесть лет и мой братишка Орландо ткнул мне в левый глаз пальцем, уверяя, что это не глаз, а красивый блестящий камешек и ему хочется выковырять его для игры. Словом, он чуть не сделал меня кривой.
Я хорошо помню мать, ее красивое сильное тело с точеными, изящными щиколотками и запястьями. У нее были густые, очень светлые волосы, которые она укладывала косами вокруг головы. По природе своей она была веселая и деятельная. Но всевозможные огорчения сваливались на нее поминутно, и я часто видела ее какой-то пришибленной.
Я спрашивала: «Мама, что с тобой?» А она в ответ так шлепала меня по губам, что кровь выступала из десен. Она была гордячкой, моя бедная мама, и нипочем не хотела выглядеть жалкой.
Я росла и очень любила всякие забавы. Дни напролет проводила на улице со своими подружками, играя во всякие игры. Любимой игрой были пуговки. Мы обрывали пуговицы со всей одежды. Я просто сходила с ума от этой игры.
У нас были груды пуговиц всех цветов. Дороже всего ценились золоченые пуговицы, они оценивались в миллион, потом шли черные, потом — в одинаковой цене — красные и желтые, а на последнем месте — белые. Зеленые пуговицы были редкостью, но считалось, что они приносят несчастье, и потому, когда они попадались, мы зарывали их в землю и мочились сверху.
Мать моя свирепела, когда, надевая какое-нибудь свое платье, вдруг обнаруживала, что оно без пуговиц. Было у нее одно черное в желтых цветах и с длинным рядом пуговиц спереди. Его она особенно любила. Всякий раз, когда мать обнаруживала, что на нем нет пуговиц, она налетала на меня и осыпала пощечинами. Потом покупала новые пуговицы и терпеливо их пришивала.
А через несколько дней я снова срезала их все до единой. Тогда она свирепела и, зажав меня между коленями, как следует всыпала. На некоторое время я утихомиривалась, потом снова принималась за свое. Уж так мне нравилось это черное в желтых цветах платье, вернее, его пуговицы, такие плотные и желтенькие, похожие на стеклянные шарики.
Когда я проигрывала, я набрасывалась на своих подружек с кулаками. Я не любила проигрывать. Я была азартным игроком, и стоило мне проиграть, как я бросалась на счастливицу с кулаками. Любым способом старалась вернуть проигранные пуговицы. Кричала, например:
— Ты их украла, ты воровка!
Иногда подружка пугалась и возвращала выигрыш, но иногда упорствовала и не хотела уступать. Тогда я накидывалась на нее и била.
Моя мать кричала:
— Хватит лодырничать! Иди учись на портниху! Займись каким-нибудь ремеслом! Будет тебе бездельничать! Целые дни бьешь баклуши, иголку держать не умеешь!
Так она часто покрикивала на меня, драла за волосы, а я помалкивала да продолжала играть в пуговки.
Еще я очень любила наряжаться. Надев, к примеру, новый поясок, я драла нос и воображала себя бог знает кем. Сидя с подружками под деревом, мы часто предавались мечтам. Воображали себя актрисами, сравнивали свои ноги, фигуры, мерились талиями. Я говорила, что хочу стать капитаном корабля, хочу днем и ночью плавать по огромным волнам и играть в пуговки с матросами.
Мы свертывали из газеты трубочки и делали вид, что курим. Прилепив такую сигаретку к губе, принимались снова играть в пуговки. Вечером за мной прибегала мать, хватала меня за волосы, приговаривая:
— Хватит играть! Завтра же пойдешь в обучение к портнихе!
И так повторялось каждый день.
Однажды она и впрямь привела в исполнение свою угрозу. Она притащила меня к одному немому, который работал в комнате, сплошь завешанной брюками — они свешивались даже с абажура. Едва я вошла, как немой жестом приказал мне сесть возле него, всучил какую-то тряпку и стал обучать, как нужно делать стежки.
Я выучилась мигом. Но сидела мрачная, злая. Уж коли я тут, думала я, то хочу кроить, шить, делать что-то самостоятельно. Однако ничего другого он мне делать не позволял. Я все время была на подхвате, по мелочам. А портной дулся. Тишина там стояла полнейшая, и она наводила на меня смертельную тоску. Тогда я начинала петь. Немого это злило. И вот, когда я сидела, склонившись над шитьем, и пела, на меня обрушивалась оплеуха.
Такой белибердой я занималась дней шесть или семь, потом мне все это осточертело и я ушла. Немой не только ничегошеньки мне не заплатил, но мать вдобавок ко всему вынуждена была еще просить за меня прощения.
Дома был полный кавардак. Братья мои горланили, ссорились, хлопали дверьми. Мать вышвыривала их вон, отец лупил. Но они продолжали ссориться и драться.
Однажды мать мне говорит:
— Бабка зовет Орландо, Балиллу, Нелло и тебя, она хочет видеть вас всех четверых.
Я спрашиваю:
— Интересно, чего ей надо? Уж не хочет ли она нас высечь? Или сказать проповедь?
Бабка моя была и в самом деле сварливой ханжой, невероятно занудной. Всем она улыбалась, а с нами была сурова, уж не знаю почему. Голос у нее был вкрадчивый, но какой-то ужасно противный. Она говаривала: «Всему виною ваша мать, она понятия не имеет, как нужно воспитывать! Все вы негодники, мерзавцы!»
А мать никак не могла заняться нашим воспитанием, не могла приглядывать за нами, поскольку должна была работать и по дому, и в остерии, и в поле. И даже на рыбную ловлю ездить. Все эти дети, которых она рожала одного за другим, изнуряли ее. Она кормила одного, а уже была брюхата другим. Дети и дети, и так из года в год.
Бабка Тереза нудила своим скрипучим голосом:
— Даже в церковь никогда вас не сводит ваша мамаша, она безбожница!
А уж вот кто святоша, так это моя бабка: вечно в церкви, вечно отбивает поклоны. Бывало, держит меня за шиворот и приговаривает:
— Ты была в церкви? Была у заутрени?
Я на всякий случай говорю «да», но, конечно, вру.
Потом мать цеплялась к нам:
— Паршивцы, из-за вас приходится ругаться с этой святошей, вашей бабкой! Зачем вы
