ей врете, что я не пускаю вас в церковь? Если я сама не хожу, это еще не причина, чтобы и вы не ходили.
А мы и в самом деле сваливали все на мать, только чтобы не выслушивать занудных бабкиных назиданий. И конечно, врали.
Ну, потом в таких случаях появлялся дед, которого все называли «полковником». Он появлялся с палкой и выколачивал пыль из наших с Орландо спин. А вот другие внуки, наши двоюродные братья и сестры, были подлизами и знали, как подольститься:
— Бабуся, как ты себя чувствуешь? — Да еще чмок в щечку!
В общем, умели заморочить ей голову как хотели. Я этого не умела. По-своему я любила бабку, но вместо поцелуя с удовольствием бы ущипнула ее, особенно когда она начинала ворчать своим противным, скрипучим голосом.
В то самое утро я и трое моих братьев отправились к бабке. Она нам говорит:
— Хотите поехать в деревню собирать арбузы?
Как раз было время, когда они поспевали. Я спрашиваю:
— Бабушка, мы сейчас должны ехать?
А она:
— Сейчас же, сейчас же!
И снаряжает нас за арбузами.
Отправились на ослике. Погрузились в тележку и — трюх-трюх — затрусили в деревню. Проехали два километра. Вот и бабкино владение. Были там старые-престарые оливковые деревья, кряжистые, с черными дуплами, в которых прятались муравьи, пауки, змеи. Виноградные лозы так прогибались под тяжестью плодов, что кисти касались земли, словно соски только что ощенившейся собаки. Это было прекрасное место, богатое и красивое. Бабка торопит:
— Быстро, быстро, мы должны собрать все арбузы.
Подгоняя нас, она отыскивала спелые арбузы, ощупывала, нюхала и передавала нам, а мы уже перетаскивали их под навес.
Мы метались взад и вперед под палящим солнцем. Тут я возьми и брякни:
— Она заставляет нас сновать, словно муравьев, а почему бы нам не съесть арбузик?
Орландо проворчал:
— Черта с два от нее получишь!
— Не получишь? — спрашиваю. — А знаешь, что я сейчас сделаю? Ррраз! — И роняю арбуз на землю. Говорю:
— Бабушка, упал один!
А она:
— Ничего, мы его потом съедим.
Ну, думаю, тем лучше! И мы с Орландо начинаем пожирать розовую мякоть, истекающую теплым соком. Нам очень хотелось пить, и мы, обливаясь потом, с наслаждением сожрали этот арбуз.
Другой мой братишка говорит:
— А, я понял! Их едят, когда они бьются. — И трах! — роняет еще один арбуз. — Бабушка! У меня тоже разбился арбуз! Что с ним делать?
— Ладно, ладно, — отвечает бабка, — уберите его в сторону. Потом съедим.
К концу дня животы наши раздулись от арбузов. Мы столько их наколошматили, что даже противно было. Излишки сока выливали в змеиные норы.
С наступлением темноты мы погружаемся в тележку и возвращаемся домой. По дороге бабка пересчитывает арбузы, приговаривая, что их маловато, а мы, чтобы отвлечь ее, затеваем между собой ссору.
Когда вернулись домой, мой братишка Лучано по случаю встречи дает мне такого пинка, что я падаю на пол и разбиваю колено. Тогда врывается отец и с ремнем набрасывается на него. Лучано удирает, и ремень обрушивается на меня. Вот тут-то я впервые возненавидела отца. Хотя сделал он это вовсе не нарочно. Он хотел проучить Лучано, а влетело мне. На ляжке у меня целую неделю держался лиловый след.
Помню, что в то время отец совсем умаялся с хозяйством. И вот однажды он говорит моему братцу Орландо:
— С завтрашнего дня ты будешь задавать корм свиньям, я не успеваю.
Орландо кивает головой: хорошо, мол, завтра начну. Вечером отец показывает ему, как надо наполнять ведро и как лучше его нести на палке через плечо.
Утром Орландо забирает корм и уходит. Я выхожу вместе с ним. С некоторых пор я стала проводить с ним все свое время, ходила за ним по пятам и подражала ему решительно во всем. Завидев меня, он рассвирепел:
— Катись отсюда, дура!
А я ему:
— Тебе что, жалко? Я пойду с тобой.
А он:
— Не хочу, убирайся!
А я все равно тащусь за ним.
Вдруг замечаю: он, вместо того чтобы идти в деревню, сворачивает к реке и выбрасывает корм в воду. Потом усаживается с пустым ведром под дерево и закуривает. Я подсаживаюсь к нему. Он говорит:
— Держи язык за зубами, Tepé, иначе я тебя так разделаю!
— Неужто ты думаешь, что я доносчица? — возмущаюсь я. В знак примирения он протягивает мне свою сигарету и дает разок затянуться.
И раз и два дело сходило с рук. Но после третьего или четвертого раза отец спрашивает:
— Послушай, как это ты так быстро управляешься? Не успеешь оглянуться, как ты ужо здесь?
Орландо с невинным видом отвечает:
— А я бегом, чтобы побыстрее обернуться.
А отец:
— Вчера я там был и видел, что кормушка для свиней совсем сухая, и свиньи отчаянно визжали.
— Ну, — нашелся Орландо, — видать, они все сожрали, вылизали под чистую.
Отец промолчал. Но вечером снова отправился взглянуть, приносил ли им Орландо еду. Визжали они так, будто их режут. Тут-то он понял, что свиньи не жрали уже много дней. Но отец снова ничего не сказал Орландо.
На следующее утро, когда Орландо вышел с ведром, отец последовал за ним. Удостоверившись, что тот выбрасывает жратву в реку, он обождал его у дверей дома и всыпал по первое число.
— А ты, — кричал он на меня, — ты разве ничего не знала?
— Я? А что я могла знать?
Но отец мне не поверил и тоже хорошенько всыпал. Было мне тогда лет, наверное, около тринадцати. Ляжки мои были исполосованы ремнем до черноты. Отец кричал:
— Вот тебе за то, что помалкивала! Вот за то, что подучивала братца!
Я скулила:
— Да заикнись я только, он бы меня прибил!
Тогда разъяренный отец так двинул меня по носу, что я полетела навзничь.
С чем у меня еще не ладилось дело, так это со школой. У нас была училка, которая, войдя в класс, взгромождалась на кафедру и бралась за вязание. Орудуя спицами, вызывала кого-нибудь из девочек к доске. Отрывисто бросала:
— Пиши большими буквами: ИТАЛИЯ ПРЕДСТАВЛЯЕТ СОБОЙ ПОЛУОСТРОВ.
Затем, когда та напишет, спрашивала:
— А сегодня утром ты мыла уши? Ну иди, садись.
Так проходил урок.
Вместо школы мы с Орландо частенько отправлялись на лодке ловить угрей, полипов и морских ежей. С этими ежами я загубила себе палец. Я хватала их без ножа, голыми руками. А ежи, как известно, колючие, иглы у них черные, прямые, острые. Однажды я вошла в такой раж, что цапнула ежа как попало, и иголка вонзилась
