братьев. Он-то и бросился под поезд.
* * *
Смерть матери я ни капельки не переживала. Как-то она пошла задавать корм свиньям в Бручоре, в деревню. И очень спешила. Впрочем, она всегда спешила, потому как отец был ужасно нетерпеливый и вспыльчивый, и, если, к примеру, обед не стоял на столе в положенный час, он хватался за край скатерти и все сбрасывал на пол.
Утром он уходил в поле или на рыбную ловлю. Отец здорово разбирался и в рыбном промысле, и во всяких полевых работах. В четыре часа родители мои отправлялись в порт к приходу баркасов. Когда сгружали рыбу, он осматривал улов, выбирал, торговался, покупал. Потом отсылал мать в Бручоре кормить свиней, а сам шел на рынок перепродавать рыбу.
Так вот, однажды мать примчалась в мыле из Бручоре. Она влетела как угорелая и сразу бросилась готовить обед, так как было уже поздно и отец должен был вот-вот прийти. А еще нужно было снять с веревки белье, обслужить посетителей в остерии, приготовить еду нам. И за всеми этими делами она не успела даже переодеться.
Возвращаясь из деревни в повозке, она попала под сильнейший ливень. На нее словно бочку опрокинули. Вымокла она до нитки.
— Боже! Сейчас придет твой отец, а ничего еще не готово! — приговаривала она.
И вот, вместо того чтобы переодеться, она бросилась во всем мокром хлопотать по кухне, только бы не прогневать отца, которого она боялась пуще самого дьявола.
Вечером у нее поднялась температура. Мать простудилась, лицо ее горело, и ее мучил кашель.
— Горло болит, — жаловалась она, — прямо жжет.
Но лечь в постель она не могла: слишком много было работы. И она решила перенести болезнь на ногах. Начался бронхит. Температура подскочила до тридцати восьми. Бронхит перешел в воспаление легких.
Через восемь дней мать умерла. Лишь последние два дня она пролежала в постели. Пришел Вераче, прописал какую-то микстуру, выпустил немного крови и ушел восвояси. Я понимала, что ей плохо; она смотрела на меня и не узнавала, дышала широко раскрытым ртом, словно ей не хватало воздуха. И все же я была уверена, что через день-два она встанет. Но она не встала.
Мне стало дурно, когда я сообразила, что все кончено. Но настоящего горя я не испытывала. Что такое смерть, я просто еще не понимала. Как последняя дурочка, я думала о том, что отныне, кроме стирки, мне придется заниматься еще и стряпней. Так оно и случилось.
После маминой смерти я уже не чувствовала себя дома. Пришлось подчиняться тетке. Нерина, мамина сестра, переселилась к нам и начала свирепствовать. Держала нас взаперти и кормила впроголодь. И не то что она была очень злой, эта Нерина, но она ужасно боялась моего отца. Ее бросало в дрожь при одном его виде. А был он по натуре молчалив и слов на ветер бросать не любил.
Через несколько месяцев у нас в доме стала вновь появляться Дылда Дорэ. Бывала она у нас и при маминой жизни, приходила помогать по дому и в траттории. А вот теперь, после смерти мамы, она совсем переселилась к нам. Заявилась с узелком, да так и осталась навсегда.
В свое время мать выгнала ее из дому после того, как однажды застукала ее с моим отцом. Долгое время Дылда не появлялась, но, узнав про мамину смерть, приперлась к нам с хилыми своими пожитками, вся завитая, в кудряшках, глаза навыкате.
Потом эта фриуланка выписала из Фриули свою сестру, и та тоже поселилась у нас. Так они и зажили втроем. Отец содержал их. Вернее, на одной он женился, другую содержал. Спали они все вместе. Отец в середине, сестры по бокам.
Отца они обкрутили мигом, потому как, будучи деревенским, отец, окромя моей матери, с женщинами почти не знался.
Эти две бабы здорово его облапошили. Сперва они заставили его подписать какие-то дарственные, продать тратторию, деревенскую усадьбу, а потом и городской дом. В конце концов у него ничего не осталось, и отец умер почти в полной нищете.
Братья ушли из дому, как только там воцарилась Дылда Дорэ. Старшего брата, который кончил школу, пристроила на место еще моя мать. Нынче он проживает в Неттуно, где обзавелся собственностью и живет в достатке.
Другие ушли из дому, только чтобы не видеть эту фриуланку. Женились они от отчаянья. Ириде пошла учиться. Платила за нее моя бабка. Отдали ее в колледж Сан-Бьяджо в Римини. Бабке хотелось, чтобы она стала учительницей. Колледж она окончила и поступила работать на полигон в Неттуно.
Там, на полигоне, она познакомилась с одним американцем, старшим сержантом, вышла за него замуж и уехала в Америку. Сейчас она во Флориде, и у нее уже взрослые дети. Пишет она часто, но я ей не отвечаю. Нет времени. Пишет и этой Дылде Дорэ, которая от нечего делать ей отвечает, все чего-то плачется, прибедняется, сплетничает. Врет про меня, будто я шляюсь, что вообще я позор семьи и всякое такое.
Меня эти бабы презирают и держатся от меня подальше. Делают вид, что стыдятся меня, хотя, по правде сказать, стыжусь их я. Они только потому воображают себя принцессами, что у них есть деньги. Да я сама могла бы иметь денег куда больше! За жизнь в моих руках перебывала уйма денег, но я все их спустила. А они их откладывают, отказывают себе во всем только для того, чтобы, превратившись в развалину, купить красивый домик и подохнуть на пышной перине. Хорошенькое утешение!
Эта фриуланка до того довела моего брата, что тот в семнадцать лет взял и женился. Я тоже ее не переваривала. Однажды я даже прибила ее.
Залепила башмаком по физиономии. Деревянным башмаком, в каких ходят по пляжу. Я с размаху треснула ей по поганой морде и рассекла губу.
А сделала я это потому, что она вечно налетала на меня с кулаками, оскорбляла и всячески пиявила. «Ты потаскуха! — кричала она. — Гулящая девка! Шпана! Тюрьма по тебе плачет!» Словом, не давала мне проходу. Зная, что я скора на руку, она наверняка рассуждала так: пока Тереза в доме, мне за отца ее замуж не выйти, а потому надо сперва ее вытурить из дому.
Так она и поступила. Довела меня до того, что я расквасила ей рожу деревянным башмаком. Тут, понятное дело, она начала истошно вопить и реветь. Позвала отца и показала ему свою расквашенную физиономию. Нет того, чтобы промыть и обтереть губу, она нарочно
