разбередила рану, чтобы было побольше крови, да еще при этом верещала:
— Гляди, гляди, вот что натворила твоя дочь!
Отец схватил стул, коричневый, с соломенным сиденьем и деревянной спинкой, и… хрясь! — обломал его об меня, так что он разлетелся вдребезги.
— Вон, вон из дому! — заорал он.
Я сказала:
— Тем лучше. По крайней мере не буду видеть эту стерву!
Мне исполнилось уже семнадцать лет, но меня все еще держали взаперти, пожалуй, даже строже, чем в детстве. Я не могла ни выйти из дому, ни сходить в кино, ни вообще куда бы то ни было. Однажды, когда отец застукал меня на ярмарке, на качелях, он чуть было не прибил меня до полусмерти.
А была я там вместе со своей двоюродной сестрой. Нам обеим нравились качели, нравилось гулять и купаться. Мы вместе ловили рыбу, бегали на ярмарку, развлекались. Словом, проводили время в свое удовольствие. На качелях, на ярмарке, и застукал меня отец. Он схватил меня за руку и, не говоря ни слова, отвел домой. В то время у меня были длиннющие, по пояс, косы. Едва мы очутились дома, он схватил меня за эти косы, закатил несколько пощечин, затем скрутил мне руки за спину, связал их и ножницами обрезал косы.
Как сейчас вижу свои красивые косы на полу и отца, который топчет их в ярости своими сапожищами. Мне хотелось в голос реветь. Но чтобы насолить отцу, я не только не плакала, но даже слова не вымолвила. Как только он развязал меня, я напялила братнин берет и ушла из дому. Прежде чем выйти, я взглянула на себя в зеркало и подумала: а я и без кос ничего! Но это так, по дурости. Наверняка я выглядела урод уродом, обкорнанная, словно после тифа.
Так или иначе, но из-за этой паршивки отец выгнал меня из дому:
— Убирайся вон! Можешь идти на все четыре стороны! — объявил он.
А я ему:
— Ну и слава богу, наконец-то я смогу ходить на ярмарку когда мне вздумается и танцевать сколько душе угодно!
У меня даже голова кругом пошла от вдруг полученной свободы, которой прежде я не имела. Если, к примеру, мне доводилось прогуляться до станции, которая всего в одном километре от дома, я вынуждена была волочить за собой двоих или троих младших братьев. Вечером же я вообще не могла выходить из дому. Меня не пускали.
И вот, почувствовав себя свободной, я сказали себе: тем лучше! Пойду-ка я к двоюродной своей сестре! Мне очень нравилось бродить по городу с этой гуленой. Звали ее Амелией, и вкусы наши совпадали решительно во всем. Была и еще одна, общая наша приятельница, с которой мы любили проводить время. Звали ее Розальбой, и росла она без отца.
Я очень привязалась к этим двум веселым подружкам, мы вместе ходили купаться, кататься на лодке; с ними было весело и вольготно. Когда я им сказала, что отец выгнал меня из дому, они возликовали и стали меня обнимать и целовать. «Теперь, — щебетали они, — ты можешь делать все, что захочешь. Айда купаться!» И мы пошли на море. Весь день торчали в воде, ловили морских ежей, таскали из расщелин крабов.
Вечером, смертельно устав, я шла ночевать к моей тетке Нерине. Первые дни она принимала меня хорошо, кормила, поила, укладывала спать. Но потом отец устроил ей скандал, и она от страха перестала меня пускать. Я ей говорю:
— Тетя, но где же мне еще ночевать?
А она:
— Знаешь, дочка, я бы и рада, да боюсь твоего отца.
В Анцио все боялись моего отца. Такой у него был крутой нрав, а Нерина была беззащитной вдовой и боялась ему перечить.
У отца были братья и сестры, народ все энергичный, взбалмошный. Потом они все разбогатели. Но все они были скупердяи и жили замкнуто, своими семьями. Они даже на городской площади никогда не появлялись из боязни, что придется угостить кого-нибудь чашечкой кофе.
Они знали, что меня выгнали из дому, но никому и в голову не пришло предложить мне кров. Даже бабке Терезе, которая была еще жива. Все были скопидомы и шкурники. У отца были две сестры — Иола и Лаура, и два брата — Сильвио и Примо. Они видели, как я маюсь. Я им говорила, что ночую в подъезде. Но они и бровью не повели; живи, мол, как знаешь, а наше дело сторона.
Из подъезда меня выставили через несколько дней, и я не знала, куда податься. Тут-то я стала понимать, что вовсе не так уж весело, когда тебя выгоняют из дому.
Во дворе стоял старый полуразвалившийся грузовик без колес, на подпорках. Я ночевала под ним. Все-таки крыша над головой. По соседству ночью работали пекари, и их голоса меня подбадривали. Они работали, а я спала. Иногда я просыпалась и видела мелькавшие тени, слышала шаги. Было страшно. Но меня успокаивало то, что рядом были пекари. Если бы я закричала, они бы меня услышали. Они все меня знали.
Растянувшись под грузовиком, я тихохонько лежала, укутанная в одеяло, которое мне дала тетка. С рассветом я вылезала из своего убежища. По утрам я бывала так голодна, что кружилась голова. Я шла к Нерине, но почти всякий раз уже не заставала ее дома.
Если не удавалось чем-нибудь разжиться, то я подкарауливала Балиллу, младшего моего брата, и просила:
— Балилла, я ужасно голодна, сопри у Дылды кусочек хлебца.
Балилла шел, воровал кусок хлеба, кусок колбасы или сосиску и приносил мне. Говорил:
— Бери, ешь, но только не показывайся на глаза Дылде, иначе она меня прибьет.
Так я замаривала червячка. Балилле было двенадцать лет. Мне — семнадцать. Другие, постарше, разлетелись в разные стороны. Остались только самые маленькие.
Еды, которую притаскивал Балилла, иногда мне хватало на целый день. Днем я чувствовала себя львицей и носилась по городу как угорелая. Ходила ловить рыбу, забегала на ярмарку посмотреть, как рабочие строят новую дорогу. Но с наступлением темноты я начинала задумываться.
Иногда я ходила в церковь. Мне было холодно, и, чтобы согреться, я заскакивала в церковь и жалась как можно ближе к алтарю, где было потеплее. Люди говорили: глядите, какая набожная девчонка! Крестьяне смотрели на меня с уважением. Бедняги, если б они знали! Ведь мне хотелось только тепла. Я вовсе не молилась. Я просто сидела сложа руки и разглядывала статую мадонны.
На мадонне было небесно-голубое покрывало, на голове звездная корона, губы и щеки красные, глаза темные.
