сказал, что мы не можем ему платить, — объяснил Рэпп. — Но если он хочет остаться здесь и готовить для вас до моего следующего приезда, у него будет много еды и крыша над головой. В Тарпине он спал в конюшне. Он говорит, что хороший повар, и я подумал, что он может скрасить вам рождественские дни. Он не будет вам мешать, у него нет дурных замашек бродяги — бродягу я сразу вижу. В следующий раз я привезу ему старую одежду с ранчо, и вы сможете нанять его, если захотите. Весь его багаж — этот сверток в газете, а в нем ничего, кроме обуви — пары лакированных туфель и пары спортивных. Главное — никогда, ни при каких обстоятельствах не уходите развлекаться вдвоем, оставив его со скотом. Ни на час, имейте в виду. У него не хватит ни силенок, ни мозгов.
Для нас с Блейком жизнь стала праздником, когда появился старый Генри. Он оказался отличным поваром и хорошо вел хозяйство. Хижина у него сияла, как игрушечный домик; он всю ее убирал ветками пиньона и украшал кухонные полки затейливыми кружевами, вырезанными из газет. Он научился застилать койки, когда был санитаром в больнице, и наши нары на ощупь казались постелью из «Гарвей-хауса». До сих пор это лучшее, что я могу сказать о любой постели. И он был такой вежливый, воспитанный старичок; простой и добрый, как ребенок. Я часто удивлялся, как такому невинному и беззащитному человеку удалось вообще выжить, прожить почти семьдесят лет в столь суровом мире, как наш. Кто угодно мог его обмануть. Он не держал зла на тех, кто дурно с ним обращался. Он любил рассказывать о знаменитостях, которым прислуживал на корабле, и о щедрых чаевых, которые они ему давали. Там, с нами, где неоткуда взять виски, он был образцом хорошего поведения. «Выпивка — моя слабость, можно сказать», — иногда виновато замечал он. Он брился каждое утро и был чистенький, как булавка. Мы прямо-таки привязались к нему и втроем зажили душа в душу.
С тех пор, как мы пригнали стадо на зимнюю стоянку, мы стали чаще видеть дикий скот на месе. Одичавшие коровы спускались к реке на водопой и слонялись вокруг, и так часто паслись в спускающемся донизу каньоне, что мы стали называть его Коровьим каньоном. Коровы были отличные, здоровые. Видно, что там, наверху, у них хорошие пастбища. Генри выдвинул теорию, что мы могли бы приманить их на нашу сторону солью. Он хотел зарезать одну дикую корову на мясо. Вскоре после его приезда мы потеряли двух своих. Они вдруг сорвались с места и убежали на ту сторону, как и предупреждал бригадир. После этого мы стали внимательнее следить за стадом; но за несколько дней до Рождества, когда Блейк ушел на охоту, а дежурил я, четыре прекрасных молодых бычка прокрались к воде сквозь кусты, и не успел я спохватиться, они уже переплывали реку — похоже, безо всякого труда. Они резво выбрались на другой берег, не спеша поднялись по каньону и исчезли. Я был в ярости, что они так провели меня, и поклялся себе, что последую за ними и пригоню назад.
На следующее утро мы отогнали скот на несколько миль к востоку, чтобы не баловал. Я под каким-то предлогом отпросился у Блейка, вернулся к хижине и попросил Генри собрать мне обед. Я открыл ему свой план, но предупредил, чтобы не болтал. Если я не вернусь к тому времени, как Блейк придет вечером, тогда можно будет сказать ему, куда я ушел.
Генри спустился со мной к реке посмотреть, как я буду переправляться. С утра похолодало, и похоже было, что пойдет снег. Старик боялся метели; сказал, что меня может занести. Но я настроился решительно и не хотел откладывать попытку. Я привязал одеяло и обед на спину, повесил сапоги на шею, чтобы не промочить, засунул носки в шляпу, и мы вошли в воду. Мой конь безо всякого шума смирился с водой, хотя сильно дрожал. Он ступал очень осторожно, а когда стало слишком глубоко для него, без паники поплыл. Нас немного снесло течением, но мне не пришлось соскальзывать со спины коня. Через некоторое время он нащупал дно, и мы легко выбрались на сушу. Я помахал на прощание Генри, который стоял на берегу, и мы начали подниматься по каньону; я бежал рядом с конем, чтобы согреться.
Каньон, широкий у кромки воды, уходил, круто извиваясь, в глубь месы, но и там был открытый, просторный. И впрямь очень глубокая долина с пологими склонами, неровная и каменистая, но с густой травой. Тропа выделялась четко. Лошади не умеют прокладывать тропы, но на скот можно положиться, он найдет самый удобный путь без крутых подъемов и спусков. Голубоватая порода и выгоревшая на солнце трава под необычным пурпурно-серым небом придавали всей долине очень мягкий цвет, сиреневый и бледно-золотой, так что редкие кедры, росшие возле валунов, казались в то утро черными. Может, оттого, что пахло приближающимся снегом, но мне показалось, что я никогда не дышал таким чистым воздухом, как здесь. От него щипало рот и ноздри, как от газированной воды; казалось, он слегка ударяет в голову и даже вроде как опьяняет. Я все твердил себе, что он сильно отличается от воздуха по ту сторону реки, хотя и тот был достаточно чист и незагрязнен.
Проехав по этому каньону примерно милю, я наткнулся на другой, открывающийся к северу, — вроде ящика по форме, совсем другого типа. Никаких пологих склонов. Стены были отвесные, местами даже нависающие, и высотой от восьмисот до тысячи футов, как мы потом установили измерением. На дне его громоздились гигантские валуны, огромные куски скал, упавшие сверху в незапамятные времена и обточенные водой, круглые и гладкие, как галька. Многие величиной со стог сена, но лежали они наваленные грудой друг на друге, как куча гравия. Моему коню было не пройти среди этих гладких камней, поэтому я стреножил его и пошел дальше пешком, просто посмотреть, что там. Я неотрывно смотрел под ноги — поскользнуться там значило бы покалечиться.
Карабкаться было так трудно, что скоро я вспотел и одежда отсырела. Остановившись перевести дух, я случайно поднял глаза на стену каньона. Жаль, у меня не хватит слов рассказать вам, что я там увидел, передать именно так, как я это увидел в то первое утро сквозь легкую вуаль падающего снега. Высоко надо мной, футов с тысячу, в большой пещере в скале я увидел маленький каменный городок, спящий. Он был неподвижен, как статуя, да чем-то и походил на скульптуру. Он был как-то собран вместе и, казалось, обладал своего рода композицией: маленькие светлые каменные домики с плоскими крышами, узкими окнами, прямыми стенами тесно жались друг к другу, мостились друг на друге, а посреди всего этого стояла круглая башня.
Она обладала дивными пропорциями и расширялась чуть выше основания, а затем снова сужалась. В таком изгибе кладки было что-то симметричное и мощное. Башня была той прекрасной деталью, которая скрепляла всю мешанину домов и придавала им смысл. Красная даже в тот серый день, на солнце она была цвета зимних дубовых листьев. Вдоль края пещеры, как сад, росла бахрома кедров. Кроме них, здесь не было ничего живого. Такая тишина, неподвижность и покой — бессмертный покой. Деревня сидела на обрыве, глядя в каньон со спокойствием вечности. Падающие снежинки серебрили пиньоны, придавая особую торжественность всему вместе. Не могу описать. Это было больше всего похоже на скульптуру. Я сразу понял, что набрел на город какой-то вымершей цивилизации, веками прячущийся на неприступной месе, сохраненный в сухом воздухе и почти вечном солнечном
