вброд, и слишком быстрая, чтобы переплыть. Ну, наверно, лошадь могла бы переплыть, если коровы могут, но пускай кто другой пробует, не я.
Я сказал, что все лето присматривался к месе и собираюсь на нее подняться.
— Нет уж, даже не думай, пока работаешь на Ситуэлла! Если вы, ребята, попытаетесь выкинуть что-то в этом роде, я вас живо уволю. Вы переломаете себе кости и потеряете наше стадо. Говорю вам, нужен глаз да глаз, а то они все туда сбегут. Если бы не меса, здесь были бы лучшие зимние пастбища во всем Нью-Мексико.
Бригадир уехал, и началась наша легкая жизнь. Погода стояла прекрасная: синие с золотом дни и ясные морозные ночи. Скот пасся к северо-востоку, и мы присматривали за ним по очереди. Один оставался со стадом, а другой отсыпался и готовил в хижине. Меса была нашим единственным соседом, и чем ближе мы к ней подбирались, тем сильней она дразнила. Уже не синяя бесформенная глыба, какой виделась издали: ее очертания напоминали профиль большого лежащего зверя, голова к северу, выше боков, вокруг которых изгибается река. Глядя на северный конец, легко было поверить, что он непроходим — отвесные утесы сверху донизу, более тысячи футов. Но южный склон, прямо через реку от нас, казался доступнее — в него можно было проникнуть по глубокому каньону: тот рассекал каменный массив надвое от верхнего края до реки, а затем уходил, змеясь, вглубь каменного куба так, что издали его не было видно, словно мышиная тропка, ведущая в большую голову сыру. Этот каньон не нарушал монолитных очертаний месы, и надо было подойти близко, чтобы вообще увидеть, что он там есть. Наша хижина приходилась напротив самой короткой стороны плато: с севера на юг меса тянулась всего мили на три, а с востока на запад почти вдвое дальше. Поросло ли нагорье наверху лесом, мы не видели — слишком высоко над нами; но скалы и каньон со стороны реки были окаймлены прекрасными зарослями: рощицы трепещущих осин, пиньонов и редкие темные кедры примостились в воздухе, как сады Семирамиды. В определенные часы дня эти кедры, выросшие так высоко на скалах, приобретали синеватый оттенок самих утесов.
Там наверху светало гораздо раньше, чем у нас внизу. Когда я вставал на рассвете и шел к реке за водой, в нашем лагере было холодно и серо, а вершина месы алела в лучах рассвета, и все стройные кедры вдоль скал золотились — металлическим блеском, как потускневшая золотая фольга. Иногда по утрам меса нависала над темной рекой, как пылающая вулканическая гора. Из-за нее и дни здесь внизу были намного короче. Солнце скрывалось за ней вскоре после обеда, и тогда наш лагерь оказывался в тени. Через некоторое время из-за месы начинал струиться закатный свет. Тогда она становилась похожа на огромную цельную чернильно-черную скалу на фоне пылающего неба.
Неудивительно, что эта штука беспокоила и дразнила нас; она всегда была перед нами и постоянно менялась. Черные грозы накатывали из-за нее и набрасывались на нас, как пума на добычу, без предупреждения. Молнии плясали вокруг месы и били в нее, и мы постоянно ожидали, что они подожгут кусты. Никогда я не слышал такого оглушительного грома, как там. Скалы отражали его на нас, и мы думали, что сама меса, хоть и кажется таким монолитом, должно быть, полна глубоких каньонов и пещер: это объясняло бы продолжительный рокот и грохот, следовавшие за каждым ударом грома. Когда грохот в небе стихал, меса продолжала гудеть, как барабан, и будто сама рокотала и гремела.
Однажды я охотился на индеек. Как раз когда солнце начало садиться, я вышел на ровное место, поросшее кроличьей щеткой, еще желтой; косые лучи света, играя в ней, отчетливо выявляли рельеф почвы. Я заметил несколько длинных прямых насыпей, похожих на борозды от плуга: они тянулись от реки вглубь берега. Разглядеть их я уже не успевал. Я срезал ивовую ветку и вбил вешку в один из гребней. Назавтра я взял лопату, спустился к той равнине, поросшей кроличьей щеткой, и покопался в песчаной почве. То, что я нашел, было, безо всякого сомнения, старым магистральным оросительным каналом, выложенным гладкими твердыми булыжниками на глиняном растворе, со шлюзами, через которые вода выходила в канавы. В этих канавах я отрыл несколько горшков, все битые, наконечники стрел и очень красивый, хорошо отшлифованный каменный топор.
В ту ночь я не вернулся в хижину, а отвез свои находки Блейку, который все еще был на севере со скотом. Конечно, мы оба знали, что индейцы когда-то жили по всем этим землям, но мы были уверены, что каменными орудиями они не пользовались уже очень давно. В древние времена здесь, похоже, была колония индейцев пуэбло: оседлые жители, как племена таос и хопи, а не кочевники, как навахо.
Людей, живущих в одиночестве на отшибе, вроде нас, как-то трогают следы человеческого труда и заботы в пустынной местности. Они приходят к тебе как своего рода послание, заставляя по-другому относиться к земле, которую топчешь каждый день. Зимнее пастбище нравилось мне больше всех мест, где я жил до того. Каждое утро, когда я выходил из хижины за водой, меня заново охватывал восторг от нашего уютного жилища, реки и древней месы с пылающей, как костер, вершиной. Мне хотелось посмотреть, что там на другой стороне, и очень скоро я отпросился на день и переправился через реку вброд в месте, где она была широкой и мелкой, к северу от нашего лагеря. Я поехал вокруг месы и ехал, пока снова не наткнулся на реку под южным склоном.
В этой поездке я лучше понял, как на самом деле устроена меса. С внешней стороны она вся состояла из тех же отвесных утесов твердой синей породы, но местами они перемежались гораздо более мягким камнем. В этих мягких полосах стекающая вода когда-то прорыла глубокие сухие желоба, по которым, конечно, можно было взобраться на всю длину, но ни один из них не доходил до верха месы. Верх, судя по всему, был единой огромной плитой очень твердой породы, и она лежала на смешанной массе основания, как крышка старомодного мраморного стола. Промытые водой канавы поднимались на сотни футов по утесам, но всегда останавливались под этим огромным карнизом, который выступал над изъеденными ветром и водой склонами наподобие гранитной полки. Очевидно, именно из-за этого сплошного верхнего слоя плато было недоступно. Я вернулся в лагерь той ночью, убежденный, что, если мы когда-нибудь поднимемся на месу, для этого нужно следовать путем скота — через реку и вверх по единственному каньону, который спускается до уровня воды. III
Мы перегнали стадо на зимнее пастбище в конце ноября. В начале декабря приехал бригадир со щедрыми припасами к Рождеству. На этот раз он привез с собой пассажира — жалкую развалину, старика, подобранного в Тарпине, железнодорожном городке в тридцати милях к северо-востоку от нас, где Ситуэллы закупали провизию. Старик был какими-то судьбами приблудившийся в наши края англичанин, звали его Генри Аткинс. Он побывал камердинером, санитаром в больнице, поваром, а еще много лет служил стюардом-официантом в пароходной компании «Анкер-лайн». В последнее время он готовил для овцеводов на пастбищных землях где-то поблизости. Они сделали что-то нечестное, и им пришлось уносить ноги. Старого Генри бросили в Тарпине, где он быстро пропил все заработанные деньги. Когда Рэпп подобрал его там, он жил подаянием.
— Я
