дощатый тротуар перекинулся через песчаный овраг, образуя что-то вроде моста. У нас состоялся долгий разговор. Я нес сумку с выигрышем Родни и в конце концов уговорил его пойти со мной в банк. Мы положили все до последнего цента на сберегательный счет, к которому он не мог прикоснуться в течение года.
С той ночи мы с Блейком стали закадычными друзьями. Он был из тех людей, которые готовы что угодно сделать для другого и ничего для себя. Среди рабочих таких много. Они не видали успеха, который приучил бы их к своего рода систематическому эгоизму. Блейку не повезло в жизни. Он сбежал из семьи мальчишкой, потому что его мать снова вышла замуж — за человека, с которым встречалась, когда ее муж, отец Родни, был еще жив. Родни обручился с девушкой на Южно-Тихоокеанской железной дороге, а девушка его, как он выразился, надула. Он поехал в Мексику и позволил друзьям вложить все его сбережения в нефтяную скважину, а друзья его обобрали. Что ему нужно было, так это приятель, порядочный малый, перед которым можно держать ответ. Я был на десять лет моложе, и получилось удачно. Блейку нравилось быть старшим братом. Полагаю, то, что я был сиротой и в каком-то смысле ничейным, помогло ему передо мной раскрыться. Он, конечно, сильно привязался ко мне, и я к нему тоже. В ту зиму у меня случилось воспаление легких. Миссис О’Брайен мало что могла для меня сделать: у бедной женщины была тяжелая работа и полный дом детей. Блейк забрал меня к себе в каморку и вместе со старой мексиканкой ухаживал за мной. Ему бы своих сыновей, чтобы заботиться о них. Природа полна таких замещений, но они всегда кажутся мне печальными, даже в ботанике.
До весны я не мог выходить, а потом доктор и отец Дюшен сказали, что я должен бросить ночную работу и все лето жить на открытом воздухе. Не успел я опомниться, как Блейк уволился с железной дороги Санта-Фе и устроил нас обоих в скотоводческую компанию Ситуэлла. Джонас Ситуэлл был одним из крупнейших скотоводов в нашей части Нью-Мексико. Мы с Родди должны были все лето пасти стадо на ранчо, а потом отогнать его в зимний лагерь на реке Крусадос и держать там на пастбище до весны.
Мы выехали около первого мая и соединились со своим стадом в двадцати милях к югу от Парди, в направлении Синей месы. Синяя меса была приметной, мы ее всегда видели из Парди — на равнинной местности ориентиры так много значат. К северо-западу, в сторону Юты, у нас были Мормонские пики, три острые голубые вершины, которые всегда там маячили. Синяя меса располагалась к югу и имела гораздо более насыщенный цвет, почти фиолетовый. Говорили, что там сама порода глубокого фиолетового оттенка. Из нашего городка меса выглядела как голая синяя скала, одиноко стоящая на равнине, почти квадратная, только чуть выше с одного конца. Старожилы говорили, что на месу никто никогда не поднимался, потому что склоны почти отвесные, а река Крусадос огибает ее с одного края и подмывает.
Мы с Блейком знали, что зимний лагерь Ситуэлла находится на реке Крусадос, прямо у подножья месы, и все лето, пока бродили со скотом от одного водопоя к другому, строили планы, как заберемся на месу и станем первыми людьми, чья нога туда ступила. После ужина мы раскуривали трубки, смотрели на закат и, кроме восхождения на месу, почти ни о чем не говорили. Работа была легкая; сказать по правде, на нее за глаза хватило бы и одного человека. Люди Ситуэлла хорошо относились к своим работникам. Джон Рэпп, бригадир, приезжал раз в месяц в повозке посмотреть, как дела у скота, завезти нам припасы и пачки старых газет.
Блейк был добросовестным читателем газет. Он всегда хотел знать, что происходит в мире, хотя бо́льшая часть происходящего ему не нравилась. Он размышлял о великих несправедливостях своего времени: о повешении чикагских анархистов [35], которое застал ребенком и смутно запомнил, и о деле Дрейфуса. Мы подолгу спорили о прочитанном в газетах, но никогда не ссорились. Единственная беда, которая у меня была с Блейком, — он никак не позволял мне делать мою долю работы. Под предлогом моего слабого здоровья он все делал сам, даже когда я уже поправился и был так же здоров, как и он. Я привез с собой записки Цезаря, обещав отцу Дюшену читать по сто строк в день. Блейк следил, чтобы я выполнял урок, — заставлял меня вслух переводить ему эту скучную штуку. Он говорил, что если я буду знать латынь, мне не придется всю жизнь зарабатывать своим хребтом, как вьючному ослу. Он очень уважал образование, но полагал, что оно — какой-то фокус, позволяющий человеку жить не работая. У нас были с собой «Робинзон Крузо» и любимая книга Родди «Путешествия Гулливера», которая ему никогда не надоедала.
В конце октября приехал Рэпп, бригадир, чтобы сопровождать нас в зимний лагерь. Блейк остался со скотом милях в пятнадцати к востоку, где трава была еще хороша, а мы с Рэппом поехали проветрить хижину и завезти туда припасы на зиму. II
Хижина стояла в небольшой рощице пиньонов, ярдах в тридцати от реки Крусадос; она смотрела на юг, а с севера была укрыта невысоким холмом. Мы подъехали и осмотрелись: грамова трава росла прямо от порога, и кругом резвились кролики, а кузнечики ударялись о дверь. Вокруг не было никакого мусора, все чисто, как в норе луговой собачки. Никаких пристроек, кроме сарая для наших лошадей. Песчаный склон холма сзади хижины порос высокими кустами кактуса «царица ночи», но к югу была только трава с полосами яркой желтой «кроличьей щетки». Вдоль реки тополя и осины уже пожелтели. Прямо напротив, нависая над нами, стояла меса, груда фиолетовых скал, вся испещренная красным сумахом и желтыми осинами в расселинах высоких утесов. В хижине днем и ночью слышался шум реки оттуда, где она огибала подножие плато и бурлила на камнях. В таком месте человеку хочется остаться навсегда.
Я помог Рэппу открыть деревянные ставни и подмести хижину. Мы постелили на нары чистые одеяла и сложили бекон, кофе и консервы на полки за печкой. Признаюсь, я с нетерпением ждал возможности готовить на чугунной плите с четырьмя конфорками. Рэпп объяснил, что мы с Блейком какое-то время не сможем вместе наслаждаться всей этой роскошью. Он хотел, чтобы стадо подержали чуть севернее, пока там еще есть трава, и мы с Родди могли чередоваться: один бы разбивал лагерь там, где пасется скот, а другой бы в это время мог спать в постели.
— В здешней округе пастбищ не хватит на долгую зиму, — объяснил Рэпп, — и надежней всего держать стадо на выпасе на севере, пока можно. К тому же, если пригнать скот сюда, пока погода такая теплая, он станет беспокойным, и от месы будет одна беда. Коровы переплывают реку и убегают туда, и поминай как звали. Мы много скотины так потеряли. Месу заселили беглецы из нашего стада, и теперь там большое стадо диких коров. Когда ветер дует в нужную сторону, наши коровы чуют тамошних и бросаются к реке. Вам придется внимательно следить за ними, когда перегоните их сюда.
Я спросил, неужели никто никогда не ходил туда, чтобы привести обратно беглый скот.
Рэпп сердито взглянул на меня:
— Привести с месы? Туда еще никто не забирался. Утесы со всех сторон как подножие памятника. Единственный путь на месу — через вон тот глубокий каньон, который открывается на уровне воды, как раз там, где излучина реки. Но туда не попасть, потому что река слишком глубокая, чтобы перейти
