Она лжет нам!
Тот, напуганный удрученным состоянием жены, спросил ее еще раз:
– Что ты сделала?! Беду навлекла на нашу голову?! Сумасбродка!
Халима не слушала, что ей говорили. Мужчины продолжали смотреть на верблюдов, которые бежали вокруг них рысцой, вздымая клубы пыли.
Раб быстро вскочил в седло, хлопнул лошадь по шее и направился в самый конец стада.
– Куда ты? – крикнул ему Харес.
– Сейчас вернусь. Наверное, она спрятала его где-то поблизости.
Харес схватил Халиму за плечи и затряс ее.
– Посмотри на меня, дочь Абу Зуиба! Отвечай! Не губи нас всех! Что ты сделала с ребенком?!
Халима не хотела плакать, но слезы полились сами собой.
– Ты получишь у меня за свое сумасбродство! Молись, чтобы из-за тебя с ребенком не случилось никакой беды!
Обессиленный, Харес замер. Он не понимал, что произошло с Халимой. Потом мужчина повернул лошадь назад, туда, откуда приехал. Ему не оставалось ничего другого, кроме как последовать за рабом.
Халима сама не знала, что ей делать. Она не могла сказать, что какой-то голос проник ей прямо в душу, говоря: «Не бойся, не бойся… Отдай его нам».
Откуда взялся этот голос? Неужели эта мысль пришла ей в голову, когда она увидела белого верблюда погонщиков? Именно так обычно искушал злой дух. Когда она опомнилась, то ухватилась рукой за уздечку верблюда и несколько раз ударила ногой по его коленям. Что же она сделала? Что ей будет за это потом? Она боялась, что Харес и тот другой человек вот-вот вернутся и отнимут у нее ребенка. Халима знала, что они притаились где-то поблизости.
Верблюд кричал и не хотел сгибать колени, чтобы опуститься на землю. Халима с силой ударяла его снова и снова. Она сама не понимала, откуда у нее взялось для этого столько храбрости. Наконец верблюд присмирел и опустился на землю. Окруженная всеми этими верблюдами, которые с ревом проносились мимо нее, Халима решительно начала обыскивать переметную сумку погонщиков. В ней, покрытой пылью, оказался лишь ржавый нож и немного фиников. В другой, которая казалась немного толще, лежала черно-белая веревка. Халима засунула ржавый кинжал под веревки, подняла ребенка с земли и положила его в пустую сумку, лицом наружу. Если бы кто-нибудь прошел мимо верблюда, то заметил бы пустую сумку. Стадо продолжало двигаться в сторону Мекки, именно туда надо было идти и ей. Женщина не боялась, что ее заметят и схватят. Главное – ребенок теперь был на свободе и спасся. Халиму охватило необыкновенное чувство радости и легкости. Ничего подобного в своей жизни она до сих пор не испытывала. Этим она была обязана услышанному ею голосу. Легкость. Неописуемая радость. Халима отдала ребенка под защиту провидения, но понимала, что сама она испытывает от этого огромную радость. Усталость в теле уже не ощущалась. Она удостоилась милости высшей силы. Возможно, поэтому она и услышала тот голос. Бояться было нечего. От страха не осталось и следа, поэтому не надо было ему поддаваться. Тем не менее она испытывала другой страх – страх перед расставанием. Она вновь задумалась о том, что ее ждет в будущем. Мысль об этом появилась сама собой и закрадывалась в душу. За ней уже не гнались, и самое важное – ребенок благополучно продолжал ехать дальше. Мальчик безмятежно спал в сумке, как в колыбели. Напевая, женщина продолжала идти вперед. Она была уже совсем рядом к цели, повинуясь велению голоса. Халима позабыла о том, что была избранной, а ведь именно об этом говорили ей монах и жрецы. Это и означало быть избранной. «Отдай его нам», – слышалось ей. Если она избранная, то спасет ребенка, она обязана его спасти. Погоняя верблюда, Халима вновь начала сомневаться. А если ребенок погибнет в этой сумке? До той минуты она не думала о таких последствиях. На это у нее просто не было времени. Надо было принять решение, и она это сделала. Пути назад уже не было. Она шла вперед. Доберется ли она благополучно, окруженная стадом буйных верблюдов, спасется ли? Вдруг верблюд погонщика испугается чего-то, унесет ребенка, и он потеряется, или погонщик вдруг решит не возвращать ей мальчика, отдаст его жрецам, продаст в рабство или бросит в колодец? Разве она сможет сказать, что это ее собственный ребенок? Что вообще делает мальчик в сумке погонщиков? Или ей сказать, что ее преследует собственный муж? Да кто ей поверит?
Халима поняла, что с того самого момента, когда она посадила мальчика в сумку на верблюде, испытание проходила она сама. По ее телу бежала дрожь, она терзалась сомнениями. Внутри у нее что-то оборвалось. Дело было даже в другом, потому что она не понимала вообще, что она из себя представляет. Руководствуясь одним только услышанным ею голосом, она отдала ребенка: «Не бойся. Не печалься». Кого, кого он испытывал? Тысячи разных мыслей лезли ей в голову. Засада была именно здесь. Вот она в нее и угодила. Теперь уже нельзя было убежать. И от кого бежать? От него или самой себя? Что это было за деяние? В какой плен она попала по своей воле? Когда она пришла в себя, то увидела, что тот самый верблюд поднялся с земли и, подобно огромной волне или высокому утесу, постепенно уходит вдаль. Верблюд уже отдалился от нее на некоторое расстояние, смешавшись со стадом, которое продолжало идти своим путем. Погонщика на нем не было. Белых верблюдов в стаде было много. Если бы она оторвала от него взгляд, то непременно потеряла бы из вида. Ей надо было тенью следовать за ним, идти с ним бок о бок вдоль дороги…
* * *
По какой дороге ехать Харесу? По какой тропе? За каким холмом, кустом или валуном ему искать? В какой яме он отыщет господского мальчика? Почему на этот раз мекканские горы так немилостивы к нему? Отныне отовсюду веяло враждебностью. Ветер, земля и закатное зарево делали пустыню зловещей. Это была уже не та пустыня, через которую некоторое время тому назад проходила Халима. Что-то изменилось. Нечто повергло ее в смятение. «Неужели это из-за меня?! Из-за меня! – думал Харес. – Вместо того, чтобы быть спасителем господского мальчика, я хочу заманить его в западню».
Вдалеке двигался какой-то караван, поднимая столбы пыли. Он шел тихо и неторопливо. Раб погнал свою лошадь к каравану. Взглядом Харес следил за стадом верблюдов, которое надвигалось на Мекку, как бурный поток. Караван поднял такую пыль, что к нему невозможно было приблизиться из-за опасений буквально захлебнуться в песке. Вдруг Харес заметил своего осла.
