куда складывают рабочие инструменты.
Уже март. Скоро он отсюда уйдет. Весной – зима не лучшее время для побега. Оставшиеся недели он использует для подготовки. Он намеревается несколько дней прятаться где-нибудь здесь, внутри поместья, потом сбежит, как стемнеет. Будет шагать, шагать, пока не доберется до Мюнхена. Он несколько раз обсуждал это с Пьером, тот не пойдет с ним. Говорит, что теперь надо только ждать. И молиться.
В Мюнхене ему легко будет скрываться в развалинах. Он их хорошо знает, все прошлое лето работал там в группе военнопленных после того, как город разбомбили. Почти все административные здания Лебенсборна были разрушены или слишком сильно повреждены, для того чтобы туда могли войти эсэсовцы. Заключенные не только разгребали завалы, они главным образом переправляли архивы, которые еще там оставались, сюда, в самый первый из новых корпусов, на тот момент – единственный. Мюнхен разрушен. Бомбардировки перерезали ему глотку, выпотрошили его дома, кажется, ни одна улица не осталась нетронутой. Дети играют на грудах камней. Там много разбитых, заброшенных, нежилых домов. Большинство мюнхенцев живут теперь в своих подвалах. Или в чужих. Марек в своей потрепанной гражданской одежде похож на бедного немца. А оставшиеся в Мюнхене немцы почти все бедны. Но вот в деревне он будет куда заметнее. Самое опасное – сорок километров между «Хохландом» и городом.
Добравшись до Мюнхена, он найдет способ вернуться в Польшу. Оттуда всего двести километров до чешской границы.
Сколько хлеба он сможет взять в дорогу? Он сует правую руку в карман. Скребет корочку, она размякла, стала липкой, глинистой, забивается под ногти, он тянет пальцы в рот, сосет, кусает. На мгновение перестает чувствовать боль в руках. «Я больше не хочу быть животным», – думает Марек. Тут же задается вопросом, когда он снова сможет прикоснуться к размягченному хлебу, и, думая о хлебе, он шепчет: «Ванда, Ванда».
Он перекладывает кисть в другую руку, левой он работает медленнее, но она меньше болит. Не сразу возвращается к работе. Смотрит за окно, на небо, на снег, дышит. Оттенки и плотность белизны. Его дыхание растворяется в наружном воздухе, от кожи идет пар. Он испаряется, мир выпивает его. Он уже растворяется, через кожу и через легкие. Уже исчезает и смешивается с природой, которая сумеет его принять.
Уже которую неделю он ищет место, где сможет прятаться несколько дней до того, как уйдет в Мюнхен, дней семь-восемь, если получится, до тех пор, пока немцы не перестанут его искать. Любой закоулок поместья может стать убежищем. Обдумывает он и возможность зарыться в землю в парке, прикрыв вход в землянку ветками и опавшими листьями. Земля укроет его от взглядов и от холода. Но придется подождать, пока она оттает, пока уйдет снег, который позволил бы его выследить.
Он слышит лай. Замирает. Собаки. И голоса эсэсовцев. Значит, собаки, которых он всю зиму не видел, сюда вернулись? В Дахау они были везде. Здесь их не было с конца лета, и он про них не вспоминал.
Если здесь собаки, в поместье прятаться нельзя.
Надо все придумывать заново.
Нахмурившись, он вытаскивает хлеб из кармана. Сосет его, как измученный жаждой человек сосет ледышку.
Рене
Она лежит на спине, смотрит мутно, радужные оболочки в полутьме поздней зимы кажутся почти серыми. Живот прикрыт периной. Она так отощала, что кости выпирают под кожей. Она превратилась в яму, заполненную животом, землей, иссыхающей по мере того, как из нее растет деревце, она умирает по мере того, как у нее под кожей рождается ребенок. Она стала погребальной урной, в которой стоят, как в вазе, живые цветы со страшными корнями. Желудок у нее до того сжался, что она теперь ест по чайной ложечке. Иногда ей удается удержать внутри немного воды, немного варенья. Иногда она опорожняется через рот от всего, что есть в ней жидкого и мягкого.
Надо встать и пойти в общую комнату, но там пахнет едой, и ее от этого тошнит. В овощах ей попадаются сухожилия и жир. Во фруктах – хрящи. Мясо – распадающаяся на волокна падаль. У нее во рту все становится плотью и костями, все превращается в вытащенные наружу потроха. Из общей комнаты, где она старается высидеть положенное время, притворяясь, будто ест, она тащится в уборную, чтобы поблевать. Сестра Хельга освободила ее от работ по хозяйству. Вчера она к ней заходила и выглядела озабоченной. Говорит, надо есть совсем по чуть-чуть, начать с воды и сахара, и как можно меньше двигаться. Неуверенно сказала, что, может быть, попросит доктора зайти ее осмотреть, но он так и не пришел. Может, она ни о чем и не просила. Рене знает, что доктор, увидев ее в таком состоянии, прогонит ее из «Хохланда». Может быть, сестра Хельга пытается ей помочь. Она морщится. Немецкая сволочь, ничем не лучше других. Бросила ее подыхать. Никто ее не спасет. Она одна, одна, одна.
Каждый день она встает, и ее шатает, ее тело – слишком хрупкая решетка, захваченная вьющимся растением, которое становится чересчур тяжелым. Кости у нее как полые и голые веточки, которые душит чужая зелень, и шаги совсем мелкие, и глаза потухшие.
Она встает, но уже не разговаривает. Рене больше не говорит по-немецки. Когда ей задают вопрос, она отвечает по-французски. Или не отвечает вообще.
Она едва поворачивает голову, когда две служанки вносят в комнату матрас. Они с натугой тащат его боком, он тяжелый. Сваливают между двумя кроватями. Матрас шлепается на деревянный пол. Служанками руководит молоденькая Schwester. Фрау Хайде, занимающая вторую кровать, возмущается:
– Матрас на полу! С нами теперь в самом деле обращаются wie Juden, как с евреями! Мы здесь не в Дахау!
Во всяком случае, так поняла Рене. Фрау Хайде появилась около месяца назад, с уже большим животом. У нее обручальное кольцо. Они никогда между собой не разговаривают. Через несколько дней после того, как поселилась здесь, немка в присутствии Рене попросила перевести ее в другую комнату. Рене беззвучно усмехнулась, словно икнула. Schwester ответила, что никого из пансионерок уже несколько месяцев как в другие комнаты не переселяют.
Служанки возвращаются с постельным бельем, расправляют ладонями красивые, белые, мягкие, чуть шершавые свежевыглаженные простыни, чтобы все было безупречно. Посреди зимы запахло лавандой, и Рене отворачивается, ее тошнит от этого запаха, он слишком сильный. Лаванда, смешанная с запахом гнили, лаванда, прорастающая из тухлого мяса. Она встает, рот у
