из них принялся выпрашивать мою лучшую миску, чтобы использовать как пепельницу, я начал подозревать истинную природу их интереса.
Наконец директор комиссии вернулся, но у него были срочные дела, и я еще несколько дней слонялся по коридорам, прежде чем он согласился меня принять. Он расспрашивал меня минут тридцать, а потом заявил, что в его ведомство входят живые индейцы, а не мертвые, и что его подчиненные должны были сообщить мне об этом с самого начала. Он посоветовал вернуться к нашему конгрессмену и получить письмо в Смитсоновский институт. Я упаковал свою керамику и убрался из учреждения, порядком разозленный. Старший клерк последовал за мной по коридору и спросил, сколько я возьму за понравившуюся ему миску. Он утверждал, что она ничего не стоит и что в Вашингтоне полно таких; в подвалах Смитсоновского института скопились целые ящики, которые даже не потрудились распаковать, просто некуда все эти вещи ставить.
Я вернулся к нашему конгрессмену. На этот раз он держался не столь любезно, но дал мне письмо в Смитсоновский институт. Там повторилось то же самое. Директора можно увидеть только по предварительной записи, и его секретарь должен сначала убедиться, что ваше дело важно, прежде чем предоставит встречу с начальником. После первого утра я обнаружил, что трудно попасть даже к секретарю. Тот всегда был занят. Мне велели присесть и ждать, но когда он освобождался, он торопился на ланч. Я просиживал все утро вместе со страждущими: девушками, желающими пристроиться на должность машинистки, милыми вежливыми стариками, мечтающими отправиться в экспедиции следующим летом. Секретарь наконец выходил, одетый в пальто, и торопливо миновал приемную, не поднимая глаз — уткнувшись в письмо или доклад.
Конторские служащие подбадривали меня, и я терпел еще несколько дней, просиживая все утро в той же приемной, изучая узоры ковров и обувь терпеливых ожидающих, которые являлись туда так же регулярно, как и я. Однажды, после того как секретарь вышел, его стенографистка, милая девушка из Вирджинии, села на пустой стул рядом со мной и заговорила. Она была некрасива, но ее добрые глаза и деликатный голос южанки сразу привлекли мое внимание. Она хотела узнать, что у меня в чемодане, зачем я здесь, откуда я приехал и все прочее. Почти все уже разошлись обедать — казалось, это единственное, что регулярно делают в Вашингтоне, — и в приемной были только мы двое. Я многое рассказал ей. Ее звали Вирджиния Уорд. Она была маленькая и хрупкая, но с прекрасными глазами и такими нежными манерами. Она явно негодовала, что меня столько времени томили в ожидании после такого долгого пути.
«Теперь позвольте мне все устроить, — наконец сказала она. — Мистера Уогнера осаждают толпы глупых людей, зря тратящих его время, и он недоверчив. Лучший способ — пригласить его на обед. Я все устрою. Я веду календарь его дел и знаю, что завтра в обед у него нет назначенной встречи. Я скажу ему, что он должен пообедать с приятным молодым человеком, который приехал издалека, из Нью-Мексико, желая рассказать ведомству о важном открытии. Он встретится с вами в ресторане отеля „Шорэм“ в час дня. Это дорого, но приглашать его в дешевое место бесполезно. И помните, вы должны предоставить выбор блюд ему самому. Вы потратите, может быть, долларов десять, но зато сдвинетесь с мертвой точки».
Я был благодарен этой милой малютке, вряд ли старше меня. Я умолял ее пойти со мной сегодня пообедать и поговорить.
«Ох, нет! — сказала она, покраснев, как мак. — Неужели вы подумали, что я...»
Я заверил, что думаю только о том, какая она милая и как мне одиноко. Она согласилась пообедать со мной, но отказалась идти в шикарное заведение. Она рассказала мне много полезного.
«Если хотите привлечь внимание кого угодно в Вашингтоне, — наставляла она, — пригласите их на обед. Здешние жители готовы почти на все за хороший обед».
«Но директор Смитсоновского института, к примеру, — возразил я, — неужели вы думаете, что такие высокопоставленные люди?.. Зачем ему возиться с парнем из глубинки, который коровам хвосты крутил, когда он может обедать с учеными и послами?»
Смеялась она тоже тихо и деликатно, как истинная южанка. «Вы только упомяните в разговоре с директором отель вроде „Шорэма“, и сами увидите! За обед нужно платить, а ученые с послами платят, лишь когда другого выхода нет. Директор непременно примет ваше приглашение и в следующий раз, когда будет ужинать с государственным секретарем, сделает из этого забавную историю и расскажет о вас так, что вы себя не узнаете».
Когда я спросил, стоит ли мне захватить керамику — она лежала под столом между нами, — девушка опять хихикнула. «Не беспокойтесь. Устройте ему демонстрацию керамики „Шорэма“, это окажется гораздо полезнее».
Утром, когда секретарь пришел в контору, он остановился возле моего кресла и сказал, что, насколько ему известно, у него назначена встреча со мной в час дня. Это хорошая идея, добавил он, его мысли свободнее, когда он вдали от офисной рутины.
Я уже пробыл в Вашингтоне двадцать два дня, когда повел секретаря на обед. Обед был превосходный. Мы выпили бутылку «Шато д’Икем». Я до тех пор не слышал о таком вине, но запомнил его, потому что оно стоило пять долларов. Я выпил только один бокал, что тоже порадовало секретаря, — он допил остальное. Он был дружелюбен и много говорил, но я все больше падал духом, потому что секретарь не давал мне объяснить суть моей миссии. Он твердил, что знает все о Юго-Западе. Смитсоновский институт посылал его водить группы европейских археологов по знаменитым местам — Фрихолес, Каньон-де-Шей, Таос и поселения индейцев хопи. Когда какой-то австрийский эрцгерцог отправился охотиться в горы Пекос, директор института и немецкий посол назначили секретаря руководить поездкой, и он справился так успешно, что и он, и директор получили награды австрийской короны в знак признания заслуг. Затем мне пришлось выслушать длинную историю о том, как хорошо его приняли, когда он со своим начальником приезжал следующим летом в Вену. Я слушал рассказы о балах и приемах, перечисления имен и титулов всех людей, которых он встретил в загородном поместье эрцгерцога. Я был поражен и смущен тем, что мужчина пятидесяти лет, светский человек, ученый со множеством научных степеней считает нужным хвастаться перед мальчишкой скромного происхождения, даже не умеющим правильно есть закуски, словно ему дали кучу кокосовых орехов и не дали молотка.
Представьте мое изумление, когда за ликером секретарь небрежно бросил: «Кстати, мне удалось договориться о вашей встрече с директором. Он примет вас в понедельник в четыре часа».
Обед состоялся в четверг. Время до понедельника я провел, пытаясь побольше узнать о людях, среди которых очутился. Я уговорил Вирджинию Уорд пойти со мной в театр, и она сказала, что обычно требуется много времени, чтобы что-то решить с директором, чтобы я не терял надежды и что она всегда будет рада меня подбодрить. Она жила с матерью, почтенной вдовой, и они пригласили меня на ужин и были очень любезны.
Все это время я жил у молодой супружеской пары, которая чрезвычайно меня интриговала своей непохожестью на всех, кого я когда-либо знал. Муж работал, как выражались вашингтонцы, «в конторе» — занимал должность в Военном министерстве. Как угнетал меня каждый вечер вид сотен служащих, выходящих из громадного здания! Их существование казалось мне мелким, рабским. Супружеская пара, у которой я жил, внушила мне предубеждение против такого образа жизни. Я узнавал многое об их делах, сам того не желая. У них была крохотная квартирка, и они сдали мне одну комнату, поэтому я невольно подслушивал и был посвящен во все их тайны. Они просили меня
