жилищах заметно мастерство работы с деревом и камнем. Формы и декор водяных кувшинов и мисок для еды здесь лучше, чем в любых известных мне пуэбло, даже лучше, чем керамика, сделанная в Акоме. Я видел коллекцию ранней керамики с острова Крит. Многие геометрические орнаменты на этих сосудах не только похожи, но, если память мне не изменяет, идентичны.
Я вижу ваше племя предусмотрительным, довольно смышленым народом, который обеспечил себе пропитание земледелием и разведением домашней птицы — множество индюшачьих костей и перьев служит доказательством того, что племя одомашнило диких индеек. Запасая зерно в кладовых, охотясь на горных баранов и оленей, эти люди постепенно поднимались над состоянием дикости. Благодаря правильному сочетанию мяса и различных растений в питании они физически развивались и совершенствовали примитивные искусства. У них были ткацкие станки и мельницы, они экспериментировали с красителями. В то же время они, вероятно, утратили воинское искусство, грубую силу и свирепость.
Я вижу их здесь, изолированных, вдали от других племен: они реализуют свое предназначение, все больше и больше обустраивают плато, превращая его в достойное человеческое жилище, они возвышают жизнь религиозными церемониями и обрядами, уважительно относятся к своим мертвым, пестуют детей и, несомненно, испытывают привязанность и нежность к этому убежищу, одновременно защищенному и удобному, где практически преодолели худшие тяготы, которых должен был бояться первобытный человек. Возможно, они оказались слишком развиты для своего времени и среды.
Их, вероятно, истребило какое-то кочевое индейское племя без культуры и домашних добродетелей, какая-то орда, напавшая на них в летнем лагере и уничтожившая их ради шкур, одежды и оружия или просто из любви к убийству. Я уверен, что жестокие захватчики даже не узнали о существовании этого плато, изрытого жилищами. Попади они сюда, они бы все разрушили. Они убивали и шли дальше.
Чего я не могу понять, так это почему вы нашли так мало человеческих останков. Три тела, найденные в погребальной камере, подготовили к захоронению оставшиеся старики. Но что случилось с последними выжившими? Возможно, когда наступила осень и никто не вернулся из летнего поселения, престарелые жители объединились, отправились на поиски соплеменников и погибли на равнине.
Как и вы, я благоговею перед этим плато. Это священное место, где человечество совершило тяжелейший из всех рывков и вышло из состояния первобытной жестокости. Ваши люди жили здесь одни, им не с кого было брать пример и не с кем соперничать, у них не было никакого стимула, кроме естественного стремления к порядку и безопасности. Они вросли в это плато и очеловечили его».
Отец Дюшен горячо поддержал Блейка в том, что мне следует отправиться в Вашингтон и сделать официальный отчет правительству, чтобы сюда направили нужных специалистов для изучения найденных следов.
«Вам надо обратиться к директору Смитсоновского института, — сказал он. — Он пришлет археолога, который разъяснит все, что нам непонятно. Он воскресит эту цивилизацию в научном труде. Возможно, вы прольете свет на важные моменты в истории вашей страны».
После его отъезда мы с Блейком начали конкретно планировать мою поездку в Вашингтон. Блейк должен был работать на железной дороге той зимой и отложить как можно больше денег. Расходы на мое путешествие будут оплачены «деньгами с джекпотов», которые до сих пор лежали в банке в Парди. Все наши дальнейшие расходы на месе покроет правительство. Родди часто намекал, что нам светит существенная награда. Когда мы что-нибудь ломали или теряли при работе, он улыбался и говорил: «Ничего. Я думаю, дядя Сэм это возместит».
Та осень выдалась прекрасной, мягкой, солнечной, точно сон. Даже на такой высоте ветер был настолько слаб, что золотая листва висела на тополях и осинах до конца ноября. Мы оставались на месе до Рождества. Мы хотели, чтобы наш археолог, когда приедет, застал все в полном порядке. Мы убрали весь мусор, образовавшийся при раскопках, сложили все образцы, включая мумии, в нашу хижину и заперли двери и окна. Я аккуратно вел дневник до самого конца, даже записал некоторые выводы отца Дюшена. Эту книгу я оставил в тайнике на месе. Я забрался в Орлиное Гнездо, где мы раньше нашли мумию убитой женщины, которую назвали Матерью Евой, и где я тогда заметил аккуратную небольшую нишу в стене. Я положил туда свою книгу и замуровал нишу цементом. Кстати, Мать Ева очень заинтересовала отца Дюшена. Он рассмеялся и сказал, что это имя подходит как нельзя лучше. Он не думал, что ее смерть может пролить свет на гибель ее народа. «Мне чудится, — сказал он с хитрецой, — личная трагедия. Возможно, когда племя отправилось в летний лагерь, наша дама была больна и не захотела идти. Возможно, ее муж счел нужным неожиданно вернуться с полей однажды ночью и застал ее в неподобающем положении. Молодой человек, вероятно, спасся бегством. В первобытном обществе мужу позволено карать неверную жену смертью».
Когда полетели первые белые мухи, мы попрощались с месой и поехали в Тарпин. Сборы к моей поездке в Вашингтон заняли несколько дней. Мы купили сундук (у меня в жизни не было сундука), запас белых рубашек, пальто, тяжелое как свинец и почти такое же холодное, и два костюма. Бессовестный торговец всучил мне фрак, который, должно быть, валялся у него на складе лет двадцать. Он без труда убедил Родди, что это самый подходящий наряд для официальных случаев. Думаю, Родди ожидал, что меня примут послы — возможно, и я тоже.
Родди снял шестьсот долларов со счета, чтобы оплатить мою поездку, купил билет и место в пульмановском вагоне до Вашингтона. Он проводил меня на вокзал утром в день моего отъезда, и крепкое рукопожатие стало прощанием.
Еще долго после того, как поезд тронулся в путь, я видел нашу месу, темно-синюю полосу на линии горизонта. Мне не хотелось ее покидать, но я утешал себя тем, что она прекрасно обходилась без меня многие сотни лет. Я снова ее увижу, говорил я себе, когда уже выполню свой долг: привезу людей, которые ее поймут, оценят по достоинству и раскроют все ее тайны. VI
Я сошел с поезда холодным январским утром прямо за Капитолием. И долго стоял в глубоком благоговении, созерцая белый купол на фоне яркого синего неба. Пройдясь немного и посмотрев на парки — такие зеленые, несмотря на зиму, — на казначейство и здания военного и морского министерств, я решил отложить дела и провести неделю, просто наслаждаясь городом. То было самое разумное, что я сделал за все время пребывания в Вашингтоне. Неделю я был удивительно счастлив.
Окончив осмотр достопримечательностей, я приступил к делу. Сначала пошел к депутату конгресса от нашего округа, чтобы получить рекомендательные письма. Тот был достаточно любезен, но дал мне плохой совет. Он горячо уверял, что мне следует обратиться в Индейскую комиссию, и дал мне письмо к ее директору. Директор оказался в отъезде, и я потратил три дня, слоняясь около его кабинета, отвечая на расспросы клерков и секретарей. Те были не особо загружены работой и, казалось, находили меня забавным. Я думал, что они интересуются моей миссией, а именно интерес я и хотел пробудить. Я не знал, насколько влиятельны эти люди — они говорили так, словно обладают большой властью. Я привез в чемоданчике несколько хороших образцов глиняной посуды — не самые лучшие, я боялся случайно разбить их, но достаточно типичные — и все фотографии, сделанные Блейком. У нас был только маленький фотоаппарат «Кодак», и снимки выглядели неказисто — словно грязные глиняные развалины, какие можно найти почти где угодно. Они не давали никакого представления о красоте и величии скального поселения. Клерки в Индейской комиссии казались очень любопытными и заставили меня много рассказывать. Я был простодушен и не видел подвоха. Но когда один
