не говорить, что я плачу за жилье, так как друзьям сказали, что я гость. Так было во всем: они тратили свою жизнь на имитацию благополучия, пытаясь растянуть жалованье мужа до немыслимых пределов. Когда они не обсуждали, куда семья поедет летом, то говорили о повышениях по службе у него в отделе; о том, сколько получают другие сотрудники и на что тратят деньги, сколько новых платьев у их жен. И вечно шла борьба за приглашение на обед, прием или даже чаепитие. Когда же в результате сложных интриг они получали приглашение, вставал ребром ужасный вопрос: что наденет миссис Биксби.
Военный министр устраивал прием; ожидались танцы и большое дефиле иностранных мундиров. Биксби находились в мучительном ожидании, пока не получили приглашение. Затем целую неделю обсуждали только, в чем пойдет миссис Биксби. Они решили, что для такого случая ей необходимо новое платье. Биксби занял у меня двадцать пять долларов и использовал обеденный перерыв, чтобы пойти с женой по магазинам и выбрать атлас. Мне это показалось очень странным. В Нью-Мексико индейские юноши иногда ходили с женами к торговцу покупать шаль или ситец, а мы презирали такое поведение. Наступил день приема, и Биксби весело отправились туда в экипаже; по их мнению, платье вышло чрезвычайно удачным. Но им не повезло. Кто-то пролил вино на юбку миссис Биксби, когда вечер не дошел еще и до середины, и когда они вернулись домой, я слышал, как она плачет и упрекает мужа за то, что он был так расстроен и весь вечер смотрел только на испорченное платье. Она говорила, что он вскрикнул, когда это произошло. Я верю.
На самом деле они не могли себе позволить ни взять кэб, ни пойти на прием. Потеря зонта становилась катастрофой. Мистер Биксби не был ленив, не был глуп и хотел жить честно; но его угнетало жалкое существование клерка. Он не знал ничего другого. Он считал, что работа в магазине или банке — недостойное занятие. Жизнь у Биксби навевала на меня какую-то неведомую доселе тоску. В дни, когда я ждал приема, я часами гулял вокруг ограды Белого дома и наблюдал, как обелиск Вашингтона розовеет в лучах прекрасных закатов, пока из казначейства и военного и морского министерств не начинали валить толпы служащих. Тысячи, все более или менее похожие на пару, у которой я жил. Они казались рабами, которых следовало бы освободить. Вашингтон запомнился мне прежде всего этими прекрасными печальными закатами в тающей дымке, белыми колоннами, зелеными кустами и обелиском, который все еще розовел в закатных лучах, когда на небе уже проступали звезды.
Наконец я добился встречи с директором Смитсоновского института. Он уделил мне внимание, заинтересовался. Велел прийти через три дня и встретиться с доктором Рипли, который был специалистом по доисторическим индейским вещам и провел много раскопок. Наступили волнующие и довольно обнадеживающие дни. Доктор Рипли задавал правильные вопросы и, очевидно, знал свое дело. Он сказал, что хотел бы первым поездом отправиться на мою месу. Но для раскопок требовались деньги, а их у него не было. В Конгрессе лежал уже внесенный законопроект об ассигновании. Придется подождать. Я должен использовать свое влияние на делегата конгресса от нашего округа. Рипли взял мою керамику, чтобы изучить. (Кстати, я ее так и не получил обратно.) Был еще как-то связанный со Смитсоновским институтом доктор Фокс, которого моя история тоже заинтересовала. Эти ученые рассказали мне многое из того, что я хотел знать, и подогревали мой интерес, чтобы я продолжал болтаться в Смитсоновском институте. Конечно, они были очень добры, что уделяли столько внимания неопытному юноше. Но я скоро понял, что директор и весь его персонал имеют один интерес, затмевающий все остальное. Следующим летом должна была состояться какая-то международная выставка в Европе, и все они изо всех сил старались получить назначение в жюри или попасть на международные конференции — чтобы поехать в Европу за казенный счет, да еще и жалованье за это получить. Действительно, в Конгрессе лежал законопроект об ассигнованиях для Смитсоновского института, но лежал и законопроект о расходах на участие в выставке, и они проталкивали именно его. Они держали меня в подвешенном состоянии весь март и апрель, но в конце концов ничего не вышло. Доктор Рипли сказал, что сожалеет, но сумма, которую Конгресс выделил Смитсоновскому институту, не покроет экспедиции на Юго-Запад.
Вирджиния Уорд, которая была так добра ко мне, в тот день пошла со мной обедать и признала, что меня обвели вокруг пальца. Она была почти так же огорчена, как я. Она сказала, что доктора Рипли на самом деле интересует только бесплатная поездка в Европу, и работа в жюри, и, возможно, получение какой-нибудь награды. «И директор того же хочет, — сказала она. — Их не волнуют мертвые индейцы. Их интересует только поездка в Париж и еще одна медаль на пиджак».
Единственный, кроме Вирджинии, кто искренне радел о моем успехе, был молодой француз, атташе при французском посольстве, часто бывавший в Смитсоновском институте по делам, связанным с той же международной выставкой. Он был мил и любезен с Вирджинией, и она познакомила его со мной. Мы часто вместе гуляли вдоль Потомака. Он изучал мои фотографии и задавал такие умные вопросы обо всем, что говорить с ним было одно удовольствие. У него было замечательное отношение ко всему: вдумчивое, критичное и уважительное. Я уверен, что он отправился бы со мной в Нью-Мексико, будь у него деньги. Он был даже беднее меня.
Мне было до ужаса стыдно возвращаться к Родди совершенно без гроша: я потратил все деньги и ничего не мог предъявить в обмен. Я торчал в Вашингтоне до мая, пытаясь пристроиться куда-нибудь, чтобы заработать хотя бы на билет домой. Мои письма к Блейку уже давно стали мрачными. Будь я благоразумен, держал бы неприятности при себе. Я знал, что он легко падает духом. Наконец пришлось написать ему, чтобы прислал денег на дорогу. Но деньги никак не приходили, и я начал посылать телеграммы. Наконец я покинул Вашингтон; уезжал я умудренный опытом. У меня не было планов, я хотел только вернуться на месу, жить свободно, и дышать свободным воздухом, и никогда, никогда больше не видеть, как сотни человечков в черном валят толпой из белых зданий. Странно, но это зрелище удручает куда сильнее, чем вид рабочих, выходящих с фабрики.
Я был страшно разочарован, когда сошел с поезда в Тарпине и Родди не встретил меня на станции. Дело было под вечер, почти стемнело, и я сразу отправился на конный двор, чтобы расспросить Билла Хука о Блейке. Хук, как вы помните, занимался всеми нашими перевозками и был нам хорошим другом. Он радушно пожал мне руку и сказал, что Блейк на месе.
«Мне кажется, здесь его обидели. Он в последнее время сторонится города. Видишь ли, Том, люди особо не беспокоились о месе, пока вы там играли в Робинзона Крузо и выкапывали древности. Но когда просочилось, что Блейк получил много денег за ваши находки, люди начали завидовать — говорить, что у Блейка не больше прав на эти развалины, чем у кого другого. Это уляжется со временем; люди всегда такие, когда речь заходит о деньгах. Но сейчас в городе изрядное недовольство».
Я сказал, что не понимаю, о чем он говорит.
«Ты что, не слышал про немца Фехтига? Ну, Родни тебе приготовил сюрприз! Да, ему просто невероятно повезло! Он выгодно продал ваше барахло».
Я умолял его объяснить, о каком барахле идет речь.
«Да как же, о ваших древностях. Приехал этот самый немец, Фехтиг, он скупал в наших местах индейские вещи, вот и купил всю вашу коллекцию скопом и сразу заплатил четыре тысячи долларов. В Тарпине это наделало
