этой картины так и веяло миром и спокойствием. Как красива и богата родина Санжажава!
— Намдак-гуай{6}! Может, остановимся? Мне хочется сделать несколько снимков.
— Можно остановиться. А ты и снимать умеешь? Вот погоди, не такие еще места проезжать будем, увидишь озеро У, реку Северный Тамир, Заг, Байдраг-озеро, которое называют «черная вода», всего и не перечесть. А здесь, в лощине Серой, всегда полно скота.
Пока Санжажав фотографировал аилы и стада, Намдак с тряпкой в руках хлопотал у машины.
— Сфотографируй меня, — попросил он.
«Вот кто настоящий хозяин техники», — подумал Санжажав.
— Намдак-гуай, давно получили вы свою машину? А сколько наездили?
— Девятнадцать месяцев она у меня. А наездил сто тридцать тысяч километров.
Трудно было в это поверить. Грузовик выглядел совсем новеньким, так и сверкал на солнце, — видно, в заботливые руки попал…
Они отмахали уже не одну сотню километров. В полуденный зной останавливались где-нибудь у воды, в тени деревьев, пили чай, закусывали. Особенно хорошо было ехать в часы утренней и вечерней прохлады. На четвертые сутки показался госхоз.
Солнце повернуло на закат. Машина миновала длинную зеленую лощину, притаившуюся среди суровых гор, и выехала в степь. Намдак улыбнулся.
— До центральной усадьбы госхоза осталось всего семнадцать километров.
Санжажав будто прилип к окну. Пошли пашни с коричневатой почвой, местами каменистой. Всходы поднялись высоко. Санжажав с радостью подумал: «Двух месяцев не пройдет, и можно будет косить. Хороший ожидается урожай, по всему видно». Казалось, пашням конца не будет.
— А дальше тоже есть пашни?
— А как же! Только за госхозом. Пять тысяч га нынче засеяли. Кормовых трав, да ячменя, да овса, чтобы зимой было чем скотину подкармливать.
— Все вы знаете, Намдак-гуай, будто ведаете хозяйством.
— Как не знать, — усмехнулся шофер, — кто горючее на поля подвозит, кто стройматериалы доставляет? Смотри-ка, лошади на пашню забрели.
— Ну и пусть, упитанная скотина реже болеет, — пошутил Санжажав.
— Где же табунщик? Куда он смотрит? Надо прогнать лошадей!
Намдак остановил машину, но не успели они сойти, как вдали появился табунщик. Намдак помахал ему шапкой, и табунщик подскакал, волоча за собой ургу{7}.
— Смотри, доктор, это наш табунщик Цэдэв, бездельник из бездельников, — сказал Намдак Санжажаву и тут, же обрушился на табунщика: — Ты что, не видишь, что лошади по полю гуляют? До того обленился, что и про табун забыл.
Цэдэв виновато молчал, исподтишка бросая косые взгляды на Санжажава, видимо; ждал, что и он будет его ругать.
— Это наш новый ветврач. Хоть бы его постыдился! Бессовестные твои глаза!
— Он больше этого не допустит, не так ли? — обратился к табунщику Санжажав.
— У нас их несколько, маменькиных сыночков, таких, как Цэдэв, никак к труду не привыкнут. Ох и лодырь же этот Цэдэв! Шаг ступит — и уже ноет. Намучаешься ты, Санжажав, пока людей из них сделаешь, а не сделаешь — они тебе на шею сядут. С ними строгость нужна!
Начались поля кукурузы, засеянные квадратно-гнездовым способом. В некоторых местах кукуруза вытянулась высокая, но отдельные участки не были обработаны культиватором, и растения задыхались от сорняков.
— Намдак-гуай, остановите, пожалуйста, машину, я хочу на кукурузу посмотреть, только не думайте, я так просто, без придирок.
— Чего там, смотри. Здесь у нас двадцать га под кукурузой на силос. И еще в одном месте она есть. Там на зерно посеяли. Все это наш директор да зоотехник новшества заводят.
— Земля плохо обработана. Вспахана неравномерно — где глубже, где мельче. Из-за этого при посеве много семян пропадает, сорняки до сих пор не прополоты. Хорошего урожая в этом году ждать не приходится.
Намдак сплюнул и недоверчиво посмотрел на Санжажава.
— В прошлом году точно так же сеяли. И ничего. С гектара, кажется, тонн по шесть взяли. А кукуруза выше метра была.
— Да разве это высокая, выше метра?
— А какая ж, по-твоему, высокая?
— Вот прошлым летом я был на практике в районе Черного озера, так там к концу августа на большинстве участков она до трех, трех с половиной метров вымахала. С одного га семнадцать тонн силоса заготовили. А почему? Потому, что правильно вспахали и два раза пропололи.
— Три с половиной метра, говоришь?
— Да. Идешь как по лесу.
«Семнадцать тонн — это, почитай, пять машин будет», — прикинул в уме Намдак, усаживаясь в кабину. Они проехали еще немного и увидели среди зелени несколько белых домиков, расположенных в строгом порядке. Домики были совсем новенькие, — видимо, их недавно построили. За домами тянулись белые юрты.
— Вот и наш госхоз. Если твои родители еще не переехали сюда, пойдешь в дом для приезжих. Вернее, в юрту для гостей. Вон она, видишь? — Намдак указал Санжажаву на небольшую белую юрту, стоявшую несколько в стороне. — Помнишь, мы с тобой сегодня небольшой перевал проезжали? Там берет свое начало наша река, Скалистая называется. Вообще-то она мелкая, глинистый берег у брода оползает, но в том месте, где река огибает наш поселок, есть заросли камышей, и рыба довольно крупная водится. Правда, здесь тоже не глубоко, но весной, во время разлива, лошади по круп, пожалуй, будет. Вода в реке чистая. Ребятишки на берегу загорают, купаются, а на заливном лугу телята пасутся, очень уж травы там хороши.
Подъехали к броду.
— Здесь недавно один ЗИС увяз, — сказал Намдак, осторожно направляя машину в реку, — спуститься-то просто, а вот подняться тяжело. — Намдак вздохнул.
— Почему мост не построите?
— А как его построишь? Инженер, который наш поселок строил, сказал, что дело это трудное, обойдется дорого. А машины то и дело вязнут. Приходится их трактором вытаскивать. Бензин расходуют, силы тоже, да и работе ущерб. Мост поставить, пожалуй, дешевле обойдется.
— А специалисты ваши куда смотрят? Могли бы все точно рассчитать.
— Вот ты и скажешь об этом нашему директору.
— Водители должны об этом говорить. Вы скажите, я вас поддержу.
Не успели они въехать в поселок, как Санжажаву сообщили, что родители его переселяться в госхоз отказались. А Санжажаву велели передать: «Не приедем, привыкли к своим местам. Хочет сын, пусть сам приезжает». Санжажав так мечтал о встрече с родителями, так хотелось ему прижаться к мягкой материнской щеке. От огорчения в глазах у Санжажава блеснули непрошеные слезы. Намдак-гуай, молча стоявший рядом, не выдержал и с досадой сказал:
— Капризничают твои старики. Подумаешь, не могли к сыну переехать, езды-то всего два часа.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Солнце уже позолотило склоны гор, когда на террасу в поселок въехали дрожки с мягким сиденьем. Лошадь бежала рысью. Из дрожек легко выскочил немолодой мужчина с полным, загорелым лицом. Он
