дочки не оставляли места для разговора про Келли. Девочки не давали ему шанса сообщить, что к ней вернулся рак: неизвестно, в какой форме, более или менее серьезной, – это еще предстояло выяснить.
Нед попытался замедлить разговор, вырулить на тему болезни их матери. Но Салли вдруг наклонилась вперед, поставила на стол свое пиво.
– Ты знаешь историю долины, пап?
На мгновение он застыл в легком замешательстве.
– Я знаю то, что знаю. Что ты имеешь в виду?
– Да так. – В глазах Салли зажегся жестокий огонек. – Я говорю про людей, которые жили там изначально. До вторжения.
Нед смотрел на нее во все глаза. Не понимал, о чем она говорит, что происходит.
– Какая муха тебя укусила?
Он заметил, что Грейс отвернулась от них обоих к окну и смотрела на уличные фонари.
Салли подняла вверх ладони.
– Вторжение, пап. Я думала, ты по крайней мере в курсе, что твоих прапрадедов сюда никто не приглашал.
– Конечно, я, черт возьми, в курсе…
– В курсе убийств?
– Послушай, милая, есть вещи, которых ты не понимаешь…
– Например, расправы над людьми?
– Не смей разговаривать со мной в таком тоне. Не смей.
Слова прозвучали резко, громко. Салли вздрогнула, откинулась на спинку кресла. Грейс опустила плечи, продолжая смотреть в окно.
Нед тут же почувствовал жгучий стыд.
– Прости, Салли. Прости. Просто… Да, я кое-что об этом знаю. Слышал разные истории от стариков в долине. Но я здесь не для того, чтобы говорить об этом. Понимаешь…
И он попытался вытянуть из себя то, что хотел сказать. О болезни Келли, о том, как рак вновь проявился у нее в груди и в крови. О том, что назначена дата мастэктомии. Ему необходимо было сказать дочерям: ваша мама преодолеет рак, точно так же, как ей удалось это сделать, когда они были совсем детьми. Можно в этом не сомневаться. Разве есть на свете кто-нибудь сильнее их мамы? Разве знают они еще хоть одну другую маму, которая весь день работала бы в саду и весь вечер дома? Хоть одну другую женщину, которая могла утром охотиться на ястребов, а вечером подрезать розы? Если кто и способен побороть раковую заразу, хотел он сказать, так это Келли Уэст.
Так он и собирался сказать. Даже нужный тон подобрал: сначала торжественный, весомый для серьезных новостей – и скорый переход к легкомысленному оптимизму для отдельных деталей. Но пока он готовился все это сказать, к нему в голову прокрались другие мысли. Он вспомнил, как в последнее время Келли совсем потеряла аппетит и обходилась почти одним чаем. Как даже десять минут работы в саду (в саду, который она создала из ничего, из голой земли своими заботливыми руками) теперь полностью лишали ее сил. Как накануне, когда она спала в приглушенном полуденном свете, он дотронулся до ее колена под одеялом и обнаружил выступающую кость. Как медленно врач произносил диагноз. Как перед отъездом Неда сегодняшним утром Келли сильно сжала его пальцы, на секунду вернув себе прежнюю дерзость. «Только не ври им, Нед. Ты должен сказать им правду».
Внезапно он почувствовал резь в глазах, заморгал и вспомнил, где он. Понял, что отвлекся и надолго замолчал. Он искал нужные слова, но Салли прервала молчание первой.
– Если ты так много знаешь, тогда скажи, как называется река? – спросила она. – Какое у нее настоящее название?
Нед с трудом сдержался, чтобы снова ей не нагрубить. Попытался вспомнить. Как-то однажды он слышал это название. Точно слышал. Но ощущение было такое, что его мысли и память плывут против течения, и название никак к нему не возвращалось.
– Канамалука, пап. Река называется Канамалука.
– Ах да, и правда, – произнес он. – Послушайте, мы с мамой хотели…
– А ты когда-нибудь думал о том, чтобы отдать землю? – Теперь Салли говорила спокойно, без вызова в голосе. Ее речь звучала мягко, почти заговорщицки.
Нед не сводил с нее глаз.
– Некоторые люди сейчас так поступают, – продолжила она. – Отдают землю. Или по крайней мере ее часть. – Салли дотронулась до запястья отца. – А вы с мамой когда-нибудь об этом думали? – Она говорила так сдержанно и вдумчиво, словно в ее словах было единственно рациональное зерно.
Нед чувствовал тепло ее ладони. Хотел, чтобы она убрала руку.
– Я преодолел такой долгий путь не для того, чтобы разговаривать об этом. Послушайте, девочки, вам нужно знать, что…
– Салли.
На этот раз отца прервала Грейс, повернувшаяся от окна. В выражении ее лица сквозила какая-то незнакомая ему усталость.
Салли выдохнула.
– Я просто спросила…
– Невозможно ожидать от него этого всего. Разве он способен понять? – Грейс повернулась к Неду и виновато улыбнулась. – Прости, пап.
Нед посмотрел ей в глаза. Он чувствовал, как ее снисходительность глубоко ранит его душу. Он был выбит из колеи, лишен равновесия, зол. Его дочери никогда прежде не разговаривали с ним в таком тоне. И никто другой не разговаривал.
Салли вздохнула, подняла бокал.
Нед сделал глубокий вдох, стряхнул с себя улыбку Грейс, постарался забыть про Келли и сосредоточился на вопросе про землю. У него внутри начал формироваться ответ. Посмотрите на вопрос серьезно, хотел он сказать. Невозможно просто взять и отдать сад. Люди так не поступают. Куда бы мы тогда делись? Вы хоть знаете, как мы с вашей мамой трудились, сколько усилий посвятили этому месту? Сколько крови и пота? Разве у вас не было замечательного детства, которое вы провели в семейном доме, в нашей долине, на берегу нашей реки? Этой Канамалуки? Вы разве не понимаете, как вам повезло?
Его охватило раздражение из-за их беззастенчивости и дерзости, из-за того, на что они намекали этим вопросом, из-за того, как весь этот разговор отвлек его от реальной причины приезда. Если он сейчас же не расскажет им про Келли, пока в крови еще есть немного пива, то, возможно, вообще никогда не сможет рассказать. И все же на душе было муторно. Нед убеждал себя: Грейс и Салли не знают, о чем говорят. Они так молоды, во многом еще просто дети. Но это чувство невозможно было игнорировать. Ощущение смутного беспокойства. Жжение правды.
Он вспомнил, какую гордость испытал, узнав про аборигенов леттеремайрренер и паннинер, которые населяли долину, и про другие племена, жившие на острове. Он знал, что с ними случилось. Читал дневники Робинсона[2], когда их издали. Он был осведомлен, что тогда сотворили с коренным населением. Однако он всегда относился к этому как к истории, не более того. В своей собственной жизни он ничего в связи с этим не
