королю так хотелось, чтоб Иван-царевич взял которую-нибудь дочь; с такой радостью его встречает. Все так рады, кушать сели. Иван-царевич и говорит своему дядьке:
— Дядька, поди узнай, где у королевен спальни!
Дядька сходил, узнал. Кончился ужин. Поехал Иван-царевич с дядькой.
— Как бы, — говорит, — подслушать, что обо мне будут говорить!
Подвел дядька Ивана-царевича к их спальне.
Сошлись в эту спальню все три королевны и радуются.
— Ах, как бы меня Иван-царевич взял, я бы из одной рученочки напряла бы сорочку и порты.
А другая говорит:
— Ах, как бы меня Иван-царевич взял, я бы из одной мочечки напряла бы сорочку и порты.
Третья и говорит:
— Нашли же, в чем хвалиться! Как бы меня взял Иван-царевич, я бы ему шесть сыновей родила, а седьмого — Ивана Премудрого, по локти ручки в золоте, по колена ноги в серебре, и на каждом волоске по жемчужинке.
Иван-царевич и говорит:
— Дядька, слышишь, что они говорят?.. Теперь я сватать буду.
Поутру приходил к королю.
— Мне, — говорит, — большая ваша дочь очень нравится.
Царь так рад; у царей не брагу варить, не вино курить, все готово; сыграли свадьбу. Попировали с неделю. Он и говорит:
— Что ж, душечка, ты обещала из одной рученочки напрясть сорочку и порты!
— Разве это можно?! Мало ли что в девицах говорится!
Он взял, ее в монастырь отправил; сватает другую. Король отдал. Опять попировали; он и говорит:
— Ну что ж, душечка, ты обещала из одной моченочки напрясть сорочку и порты!
— Можно ли это сделать? Мало ли что в девицах говорится!
Ну, он и эту в монастырь отправил. Меньшую сватает, последнюю дочь берет. Поехал с этой к своим родителям.
Приехали домой, живут прекрасно, так хорошо. А те сестры ее ненавидят:
— Мы, — говорят, — по неделе только жили, а она год. Все силы употребим, да ее истребим.
Так она год прожила, стала беременна. Те злятся, а во дворец не смеют взойти при царе. Государь уехал, они приезжают к ней…
— Ах, милая сестрица! Теперь вы в тягости, надо вам хорошую бабушку. Здесь все скверные; такая у нас есть знакомая славная, и боли не будешь чувствовать.
Поверила она сестрам.
— Милые сестрицы, сделайте милость, пришлите.
А у них волшебница знакомая-то. Вот эта волшебница к ней приходит, дала ей порошка выпить, та без памяти и стала, родила двух сыновей по локти ручки в золоте, по колени ножки в серебре; на каждом волоске по жемчужинке. Волшебница взяла этих детей к себе, а вместо них понесла к царю котенка да кутенка.
— Что это ты принесла? Хоть бы простого ребенка!
— Что ж, батюшка, что родится, то и годится.
Государыня узнала, плакала, плакала. Государь долго сердился, долго его уговаривали. Наконец простил ее, страшно он любил ее; и все в государстве ее любили.
Через несколько времени она опять забеременела. Сестрицы еще больше ее ненавидят, что он опять с ней живет. Как государя нет, они опять приезжают; так-так с ней ласковы.
— Ведь ты тогда хорошо родила?
— Хорошо, — говорит, — никакой боли не чувствовала.
— Ну, мы тебе опять эту бабушку доставим!
— Я уж не знаю.
— Нет, нет, непременно; менять не годится.
Опять эта волшебница приехала, дала ей порошка, она и заснула. Во сне родила двух сыновей по локоть руки в золоте, по колена ножки в серебре, на каждом волоске по жемчужинке. Спрятала их к себе, положила лягушоночка да мышоночка. Опомнилась она.
— Ну что, — говорит, — кто у меня родился?..
— Лягушоночек да мышоночек!..
— Ах, бабушка, милая! Не родил ли кто-нибудь в нашем царстве, вместо моих детей бы взять?
— Как можно, как можно?
Вымыла, понесла к царю.
— Что ты еще принесла?
— Лягушоночка да мышоночка.
— Старая корзина! Зачем тебя несет ?
— Показать, батюшка, показать!
Так эта царица плакала-плакала. Приезжают генеральши, сенаторши…
— Вы бы, — говорят, — бабку переменили.
— Да мне, — говорит, — сестрицы рекомендуют.
— Да они вас ненавидят.
Государя уговаривали-уговаривали. Государь опять простил ее; стала она выходить.
Через несколько времени она опять забеременела.
— Хоть бы Господь дал простого ребеночка!
Опять ей эти сестры ту бабку навязали, она положила вместо детей головню да зверька какого-то.
— Бабушка! Что у меня родилось?
— Головня, матушка, головня!
— Ах, Господи!..
Ну, что ж?.. Что родится, то и годится.
Долго царь гневался, в последний раз простил. Вот она опять забеременела, родила Ивана Премудрого. Ее вместе с этим Иваном Премудрым засмолили, пустили по воде.
Растет Иван Премудрый в бочке не по дням, а по часам; уж такой премудрый, такой умный. Потянулся, ударил в дно, дно вылетело. Вышли на остров. Ходят они по острову, ветер поднялся такой холодный.
— Как, — говорит, — я озябла!
Сейчас он огня достал, зажег.
— Вы, — говорит, — погрейтесь, а я пойду в лесок, птички, зверя поймать.
Шел озером, шел лугом, шел дальше; и видит — келейка. Взошел: нет никого, сейчас стал искать пропитания; посмотрел в печке — нет ничего. «Постой, я под печку спрячусь!» Залез, сидит под печкой. Входит старик седой, сел на лавку, взял дубинку, ударил оземь.
— Дубинка, развернись!
Сейчас, откуда ни возьмись, кушанья, напитки. «Вот как бы мне эту дубинку!» Старик наелся, напился, поставил дубинку в уголок, лег спать, захрапел, спит крепким сном. А Иван Премудрый вышел, взял дубинку, бежит домой. Бежит назад тем же озером, лугом. Идет мужичок.
— Что ты несешь?
— Топор!.. Захочешь дом построить, сейчас будет.
А Иван Премудрый дубинку ему показал.
— Давай меняться!
Поменялись. Старик идет шибко с этой дубинкой. Иван-царевич и говорит:
— Топор! Нельзя ли у старика у этого отнять мою дубинку?
— Как, — говорит, — нельзя? Можно.
Полетел топор, отнял у старика дубинку.
Приходит Иван Премудрый к матери с топором и с дубинкой, рассказывает матери. Мать так рада, молится Богу. Ложится Иван Премудрый спать, приказывает топору и дубинке, чтобы выстроили дворец точь-в-точь такой, как у папеньки. Утром просыпается во дворце; прислуга готова, и все так, как у папеньки во дворце. Они только дивятся. На другую ночь ложится Иван Премудрый спать, приказывает, чтоб к утру на острове была пристань готова… Встает поутру — все готово.
На другой день плывет мимо
