мертвой водой куски братнина трупа, они сошлись вместе; окропили живой водой, брат встал на ноги, как от сна. Тогда невидимая красавица показалась Ивану-царевичу и вышла за него замуж. Брат при дворе сделался первым министром, а ведьмину дочь жеребцы по частям растащили в чистом поле.
Царевич живо пересек цепной аркан саблей и освободил красавицу от водяной власти (рис. В. Третьякова)
—
Крестьянка деревни Поповки, Контеевской волости, Буйского уезда, пошла в лес собирать малину. И лес за гумнами, полуверсты от жилья не было. Ходит так по опушке, набирает в кузовок, а ягода одна другой крупнее да спелее. Набрала до верху кузовок, прикрыла листочком и повернула домой. Глядь — ни овинов, ни деревни нет. «Вишь, — говорит, — позарилась я на ягоды и не приметила, что далече от жилья отбилась». Пошла, озирается, места признает: тут пожня Васильевых, там деревня древка Андрея Ипатова. Идет по дороге, а деревни своей не знает. Ночь застигла, баба видит, что ей уж не добраться ко дворам. Облюбовала в кустиках местечко и расположилась на ночевку. Домашние хватились, кинулись искать. Не нашли. День разыскивают, два — пропала баба, и на третьи сутки пропащей нет. На четвертые сутки идет полесовщик[102], лес обозревает, нет ли где порубки, и увидел у старого пня женщину. Подошел. Лежит исхудалая, глаза большие, кузовок подле опрокинут.
— Что ты тут лежишь? — спрашивает.
— Ой, родименький, — простонала, — леший меня изурочил. Полесовщик узнал молодицу.
— Подымайся, — говорит, — до деревни только две версты, дойдешь.
— Нету силушки, четвертые сутки не пила, не ела.
Полесовщик дал знать по деревне. Привезли женщину. Хошь не скоро, но поправилась и поведала, что с ней приключилось.
— Как это я поогляделась, расположилась в кустике, а «он» из леса-то большого и лезет. Ростом с высокую сосну, собой весь черный, одни глаза, словно угли, светятся. Я испугалась, молитву зачала про себя читать. Пропал, а на место его человек появился. Подошел, заговорил со мной, сказал, что он тоже заблудился; сам назвался, из какой деревни. Я ему про свое горе обсказываю, а он соспокаивает:
Он из леса-то большого и лезет (рис. Л. Альбрехта)
— Пойдем вместе, дорогу мы найдем.
Пошли. И завел он меня в какую-то глушь, чащеру, а в лес-то не ведет.
— До утра не выбраться, — сказал, — придется здесь переночевать.
Боязно мне чужого человека, а делать нечего, свернулась под кустик и легла. Только он и начал приставать, на любовь меня с собой уговаривать. Я бежать в большой лес, он за мной. Споткнулась я, упала. Погляжу — он вровень с лесом. Стоит надо мной и полами шубы меня окутывает. Чудится, где-то будто аукаются, и голоса ваши признаю, а сама кричу, а он тулупом-то меня плотнее обыгает, чтобы голоса-то моего не чутко было. Творю молитву, лежу не мертва. Всю ночь, окаянный, промаял, глаз мне не дал сомкнуть. Рассвело, поднялась, стала выбираться. Целый день путалась, блудила — не могу выбраться. Ночью он опять. Да так все трое суток сподряд промаял. Первый-то день малинкой питалась, кузовок-то весь съела, а остальные-то дни никакого уж пропитания не имела. Ежели бы не полесный, так вам бы, родимые, меня по веки и не видывать, замучил бы, в доведи бы довел, леший-то.
Недолго, однако, пожила молодица после лешего, начала прихварывать, кашлять и года через три скончалась.
Стоит надо мною и полами шубы меня окутывает (рис. Л. Альбрехта)
—
Не лучше проделывает леший и с детьми, которых родители проклинают или которым в сердцах скажут: «Ах, чтобы тебя леший взял». Таких детей непременно лешие уведут.
В Шанго-Городищенской волости в деревне Носихе рассказывали про такой случай похищения. Крестьянка Федосья Васильевна, убравши вечером скотину, накрыла на стол ужинать и выбежала скликать своих ребятишек. Девочка и младшенький сынишка тотчас подъявились, а старшенький, 10-летний Гришутка, позамешкался, с товарищами заигрался — не торопится.
— Гришка, да иди же ужинать, — кричит мать.
— Сейчас, матушка.
Мать ушла, а Гришка и позабыл. Федосья из окошка уж кличет:
— Да что ты, неслух, нейдешь? Варево уж на столе.
Гришутка взглянул на мать да и был таков (рис. Л. Альбрехта)
— Иду, матушка, только вот доиграю, — и сам ударился за товарищем, с которым в лошадки бегал.
Мать не вытерпела, выбежала на улицу с прутом.
— Ты что же это, постреленок, матери перестал слушаться? — кричит и подступает к сыну. — Мать-то день-деньской вздышки себе не знает, работает, из последних сил выбивается, а ты, полуночник, и знать про это забыл, — говорит так и сама приступает с прутом на мальченышка, поучить, значит, сынка расположенье имела.
А Гришутка крутнул головой, словно жеребеночек-сосунок, взглянул и был таков.
— Ах ты, супостат, — и прут выронила мать, — чтоб тебя леший унес.
Сказала и домой, за варево принялась. Гришутка не идет. Отужинали, а его нет. Отец пошел. Ребятишки с улицы разбежались по домам, ни одного нигде не знать. Подумал: не зашел ли к кому из товарищей? Спросил у одной избы, у другой — нету Гришутки.
— Он ужинать побег, — отвечают товарищи.
Вернулся: не приходил мальчик. «Ну, верно, куда со страху в сено забился, — догадалась мать. — Захочет утром есть, так небось прибежит». Легли спать. Наутро Гришутка не показывался. Встревожились родители. Обошли всю деревню, оглядели сараи, слазали на повети, в бани заглянули — и духом не слыхать. Тут мать и вспомнила, что она сынку-то накануне посулила. Принялись молебны служить. Шесть недель молебствовали. Мальчик пропал около Петрова дня, и до второго Спаса хоть бы какая весточка об нем пала, — пропал и пропал. Уж и вопила же Федосья, убивалась о сынке, не приведи господи, как горько. В самый день второго Спаса, на зорьке, Федосья услышала, будто кто на сарае плачет. Мужу сказала. Пошли заглядывать. Весь сарай обыскали — ни души нет, и плачет, жалостно таково плачет. Отец-то и спроси:
— Да будто на крыше кто маленький плачет?
А сверху голосок:
— Я, батюшка, снимите меня.
Узнали, кинулись вон, приподняли головы, а Гришутка на самом коне сидит. Сняли, в избу внесли, дали есть. Народу в
