Васильев, продал лошадь соседу Поликарпу Антонову. При сделке выпили полуштоф, но оказалось недостаточно, и они порешили ехать в питейный дом, находящийся в починке Полежаеве. Жена Ивана Васильева унимала не ездить в кабак, не пропивать деньги. Приятели не послушались разумных слов бабы, на своем настояли и поехали в розвальнях. Дело было зимой. Отъехали с версту от своего починка, увидели на распутье (перекрестке) человека в летнем кафтане нараспашку, в кожаных сапогах, широких шароварах, красной рубашке и красном колпаке. Иван Васильев живо сообразил, кто перед ним. Но, желая себя проверить, спросил товарища:
— Поликарпо, видишь ли ты кого на дороге-то?
— Да разве ты сам не видишь, Ванька, что это леший, — ответил нисколько не боявшийся Поликарп Антонов.
Сказал, подвинулся в передок и принялся настегивать свою кобылу. Леший в два-три прыжка очутился около приятелей, ухватил сзади за поперечину розвальней и хотел к ним в компанию присесть. Антон не потерял присутствия духа, замахнулся кнутом и ударил лешего по спине, промолвил:
— Куда ты садишься, мать твое… так.
В летнем кафтане нараспашку (рис. Л. Альбрехта)
Только ударил и загнул поматерною, как сам он и Иван Васильев вместе с лошадью и санями полетели в сторону, сажен на десять откинуло с дороги, и прямо носами в глубокий снег уткнулись. Вылетели из саней, а лошадь, вывернувшись из оглоблей, лежит, как убитая, на снегу. Антонов выкарабкался, встал, хлестнул кобылу крест-накрест плетью, сам перекрестился и лошадь перекрестил:
— Бог с тобой, кобылка, — заговорил мягко, — Христос с тобой, кобылка. Встань, матушка.
Кобылка встала. Проворно распрягли, завернули ее в оглобли и снова запрягли, выбрались из сугроба на дорогу и поехали дальше к Полетаеву. Полюбопытствовали, однако, обернулись. Видят: леший стоит на прежнем месте, сам вырос с ветряную мельницу, а толщиной в сажень или больше, стоит и так то ли хохочет, издевается над мужиками. Ни словом не промолвив, Антон Поликарпов нахлестал кобылу, и скакали, не оглядываясь уже ни разу назад, вплоть до самого кабака. Ничего, благополучно добрались. Распили полуштоф или два, но домой показались уж утром: ночью забоялись ехать. Причину этой «шутки» приятели объяснили себе так: когда они со двора выехали, жена Васильева бранила их и послала в дорожку: «Чтобы вас леший напугал». Рассказывая деревенским про такую диковинку, оба соседа божились и клялись, что это сущая правда.
Стоит и так шибко хохочет (рис. Л. Альбрехта)
—
В деревне Харязиной, Костромского уезда, в самом северном углу Фоминской волости живет крестьянин Захар Павлов. У него сын и две дочери. Младшей, Наталье, исполнилось 16 лет, девушка из себя красивая, но «разумком не вполне достаточна». Перед летней Казанской семья села за обед. Мать послала Наташу в чулан за хлебом. Девушка, снимая с полицы[104] каравай, задела маленький горшок со сметаной, который упал и разбился. Мать услышала стук, выбежала на мост[105] и в чулан.
— Что тут случилось? Или чего уронила?
— Я вот горшок со сметаной расшибла.
Мать как на дочь вскинется:
— Ах, что ты наделала? Будь ты от меня проклята.
Наташа присела на бережку, скинула полусапожки и смотрит (рис. Л. Альбрехта)
Наташа стоит, понурившись, ни слова родительнице в ответ. Та пожурила доньку, потом и сжалилась, промолвила ласково:
— Ну, чего стоять-то? Пойдем уж обедать.
На другой день, в самый праздник, принесли к ним в деревню иконы. Все дома обходили, и общий молебен посреди деревни отслужили. Время стоял о часов около трех дня. Из Харязинской понесли иконы в соседнюю деревню, весь народ пошел провожать. Наташа тоже. В версте от деревни протекает река, крутоберегая, есть омуты, глубиной аршина в 3–4; через речку устроен мостик.
Перенесли иконы через речку и пошли дальше. Наташа только взошла на мост, как что-то у ней в полусапожке колонет. Кое-как перешла на другую сторону, присела на бережке, скинула полусапожки и смотрит: а в одном — маленький гвоздочек. Время стояло жаркое. Наташа взяла полусапожки в руки, оправилась, убралась хорошенько и побежала догонять народ. От речки дорога пошла лесом — большой сосновый лес. А иконы уж скрылись из глаз. Не далее как в четверти версты от речки дорога раздвоилась. Наташа приостановилась в раздумье: не знает, по которой ей идти. Она свернула влево. Бежит, торопится, чтобы догнать иконы, но никак не догонит. «Видно, не та дорога-то», — подумала и воротилась назад. Не дойдя до перекрестка, она своротила в лес: думала, что лесом прямее, скорее догонит. Забралась в лес-то, нигде нет тропинки, и заблудилась. Кричала она, кричала, никто не откликнулся. А время-то рядом к ночи. Страшно оставаться. Выходят два старика, ни есть отколь взялись, и спрашивают ее:
— Что ты, красная девица, по лесу бродишь?
Наташа им в ответ:
— Я вот сколько времени здесь плутаю и никак не найду дороги.
Старики промолвили:
— Иди за нами. Мы тебя выведем на путь.
Девушка обрадовалась:
— Выведите, бога ради, сделайте милость, — говорит.
Стоит новый барский дом (рис. Л. Альбрехта)
Старики пошли, а Наташа за ними. Идут все трое лесом, а девушке кажется, дорогой будто идут, отвели, знать глаза. Открылась полянка, и на полянке стоят новые боярские хоромы. Ввели девушку в большую, хорошую горницу. Сидит в креслах молодой барин.
— Вот, ваше благородие, какую мы тебе красавицу привели, — говорили старики, — только бы все на нее смотреть.
Барин воззрился на девушку и промолвил:
— Молодцы.
В деревне пошел говор: «Наташа пропала». Собрали со всей деревни народ и пошли искать по лесу. Три дня искали и не могли найти. Мать Наташина и крестная начали о ней молебствовать: и сами молятся, и по церквам заказывали священникам молебны служить. Об неделе так, в воскресенье, Наташина мать с крестной собрались в село за обедню, вышли из дома, смотрят: а под окошком на завалинке сидит Наташа без всякой одежонки, как есть нагая. Мать с крестной подошли к ней.
Ввели девушку в большую горницу (рис. Л. Альбрехта)
— Наташа, а Наташа.
Девушка ничего им не ответила, сидит какая-то печальная. Зовут ее в избу. Нейдет. Внесли. Наташа все молчит. Надели на нее платье, повязали, а как крест повесят, так и скинет,
