забросит куда. Прошло трое суток. Наташа стала говорить и с шеи крест уж не скидает. Тут и рассказала, что с ней случилось:
— А теперь ведь где живу, в боярском доме, там много лучше жить, чем здесь-то. Я уж стала в годах, меня там за жениха просватали, хотели было свадьбу пировать, а вы здесь начали молебствовать, меня из хором-то и вытолкнули. Поди, говорят, от тебя горячо стало. Вытолкнули, смотрю — я на берегу речки и голая.
Пожила она дома недельку. Молебствовать перестали. Ночью Наташа вдругорядь скрылась. Мать с крестной опять молебны заказывать. Через пять дней Наташа появилась. Также утром вышли, а она сидит голая, без креста и так-то горько плачет.
— О чем ты, дитятко, плачешь? — спрашивает мать.
Сидит Наташа без всякой одежды, как есть нагая (рис. Л. Альбрехта)
— Как же мне не плакать-то? Меня там замуж выдали. Жить-то мне там как хорошо. За хорошего меня выдали, а вы меня с ним разлучаете: как вы здесь приметесь молебны служить, меня и вытолкнут из хором-то — поди, от тебя нам горячо.
Ночью девушка в третий раз пропала. Мать с крестной из последнего выбились, заказывали молебны, а под конец и заказывать не на что им стало: все деньги промолебствовали. А Наташа уж не возвращалась. Так и сгинула девушка. А какая была красавица.
Записано в селе Сандо-горе Г. Нефедовым
—
Один из фабричных — дело было в Керехотском уезде — Федор Афанасьев возвращался из деревни с праздника (престольного) на фабрику, за деревней он сошелся с товарищем, который вместе с ним работал за другим станком, — оба были прядильщики. Идут, разговаривают и о празднике вспоминают. В пути и вечер их застал. Поторапливаются, чтобы засветло дойти. Не успели, пришлось ночи прихватить. А ночь темная-темная, осенняя, зги не видать. Но вот и огни впереди засверкали, вырезались большие окна фабричных корпусов, ярко освещенные электричеством. Шум станков и разных механизмов заслышали. Вот и вся фабрика перед глазами. Подходят ко двору, к воротам. Шум так и бьет. Федор Афанасьев перекрестился и стал как вкопанный: стоит он на мельничной гати[106], прямо вода, справа шумит и ворочается мельничное колесо, слева бьет свет из избушки, и никакой фабрики нет.
Большая фабрика перед глазами (рис. Л. Альбрехта)
— Господи Иисусе Христе, — вымолвил прядильщик. — Павлов, да куда мы с тобой зашли? — повернулся к своему товарищу-спутнику.
Но того и след простыл. Как бы только Афанасьев шагнул, так и погиб бы в глубине речного омута. —
—
Ананий Потапов, крестьянин Тонкинской волости, Варнавинского уезда, шел в свою деревню ночью из волости, где только что отбыл наказание — 20 розог за неуплату податей. Пора стояла зимняя, в пути его ночь захватила. Не весело было на сердце у мужика: спина побаливает, а дома — голодная семья. Идет не спеша, раздумывает о своем житье-бытье. «Что за жизнь наша злосчастная», — думает мужик. «Здорово», — слышит голос. Оглянулся. Видит: знакомый крестьянин, торговец из села Карпова едет.
— Присаживайся, Потапыч, я тебя подвезу.
Ночь стояла ясная, месячная, далеко и хорошо кругом видать. Ананий Потапов, присевши в сани, рассказывает карповскому про свое несчастное положение. Пожалел его торговый человек, хозяин лошади.
— Трудновато мужику жить, трудновато, — говорит, — земли мало, назьму[107] нет, и хлебец перестал родиться. Жить нечем, а оброки, земские и мирские расходы подавай, пощады или снисхождения не дают.
В разговорах доехали до Ананьиной деревни, карповский приостановил лошадь:
– Слезай, Ананий Потапыч, вот твоя изба.
Пораспрощались, поблагодарил Потапыч и побрел к своей избенке. На деревне нигде огонька не приметно, хотя время было еще не позднее. «Эх, жизнь наша, — подумал мужик, — в аду, поди, легче, чем нам, грешным, на этом вольном свете». Взобрался по сгнившим ступенькам на ветхое крылечко, повернул кольцо в двери — сени изнутри не заперты, и дверь со скрипом отворилась. Потапов шагнул через порог и по самую шею очутился в воде. Глядит: он в проруби на реке Усте. Окунулся раз, но, опомнившись и сотворив молитву, уцепился за края и кое-как выкарабкался на лед. Оказалось, что карповский торговый человек завез его совершенно в противоположную сторону, верст за 15 от деревни Ананьина. Ничего, благополучно домой вернулся и не похворал: дня два познобило и отпустило.
Глядит: он в проруби на реке Усте (рис. Л. Альбрехта)
—
Немало также страху натерпелся покойный отец Мирон Вакхович, бывший Дмитриевский священник в селе Пыщуге Ветлужского уезда. Позвали его с требой в деревню Колпашницу. Исправив, что ему следовало, батюшка у хозяина дома изрядно выкушал, только уж вечером спохватился и поехал обратно в село. Дело тоже было зимой. Не доезжая какой-нибудь полуверсты до Пыщуга — низмина, долина, по которой бежит река Хлыщевка. Только под угор с осторожностью поп начал спускаться, как, откуда ни возьмись, к нему в обшевни[108] повалился страшный мужик, толщиной в сорокаведерную винную бочку, а вышиной больше сажени.
Откуда ни возьмись, к нему в обшевни повалился страшный мужик (рис. Л. Альбрехта)
Священник имел в себе дар прозорливости и сразу понял, что это не простой человек, а дьявол, и от него так и разит вином. Только нечистый дух в образе сорокаведерной бочки ввалился к батюшке в обшевни, вдруг кобыла выпряглась, и дуга с визгом на 20 сажен кверху взлетела и, повернувшись в воздухе, якобы поплясав, упала на дорогу перед самой лошадью, которую священник удержал на вожжах. Снял малахай батюшка и осенил себя крестным знамением: страшный человек в ту минуту исчез, напустив только еще раз на него винным запахом. Запряг лошадь, сел и с молитвой поехал. Спустился почти до самой реки, как тут вспомнил, что оставил рукавицы на том месте, где кобылу он запрягал. Жалко ему стало рукавиц, привернул лошадку к оглобле и побежал на угор. Рукавицы на месте, дьявол, видно, не приметил их, поднял. Не успел надеть, как видит: кобыла взглянула, заржала, стремглав понеслась и в минуту скрылась из вида. Делать нечего, пришлось к дому пешком идти. Бредет, осматривается по сторонам и не узнает местности. Вместо маленькой речки Хлыщевки — широкая
