притворяюсь. За то, что даю ей ту самую, честную, солёную кровь вместо лживых слов утешения.
А её слёзы, которые она не скрывала, были не признанием слабости, а последним отголоском той, кем она была раньше. Мы хоронили их, прошлых нас, здесь, на этих мокрых простынях, под аккомпанемент сдавленных стонов.
Она вскрывала меня, как аптечку на поле боя, а я дарила ей лекарство от кошмаров, впиваясь в её плоть. Её лёгкая губная помада, наша общая кровь и наша слюна смешивались в солёную пасту. Моя кожа горела от всё новых её царапин, и из наших глаз катились слёзы – растворяясь, стираясь на ней.
— Ты любишь меня? — выдохнула она, и в её голосе не было надежды, как в прошлый раз. Теперь это был последний вопрос перед казнью.
— Я ненавижу этот мир, — прошипела я, впиваясь вновь кровоточащими губами в её шею, чувствуя под кожей учащённый пульс. — Он отнял у меня всё и дал тебя. Такую же испорченную, как я. Такую же… мёртвую внутри.
— Испорченную? — злой смешок вырвался из её уст – короткий, как щелчок предохранителя. — Мы не испорчены. Мы закалены, а закаляют только в огне… Ты же видела, во что этот мир превращает тех, кто слаб. Но мы с тобой… Мы как два разбитых зеркала, стоящие напротив. Мы ещё видим отражения друг в друге.
— Отражения чего, Софи? — прошептала я, целуя её в солёные губы, размазывая по ним кровь. — Призраков? Этот мир дал нам друг друга только для того, чтобы потом отнять. Это – его последняя шутка.
— Но это пока не случилось, — сдавленно прохрипела она, вновь схватив меня за волосы, притягивая ближе к себе, больнее. — Значит, мир не всесилен. Значит, мы смогли в нём что-то ухватить… Украсть друг у друга последние отблески – те, что ещё теплятся в глубине осколков…
Мир погружался во тьму, оставляя нам лишь стоны, больше похожие на предсмертные хрипы, и поцелуи, что были укусами затравленных зверей. Мы не любили друг друга – мы пожирали. Пытались в последний раз, до того, как ветер времени сорвёт нас с этого шаткого пирса, ощутить, что мы ещё хоть что-то чувствуем. Что боль наша – единственное, что осталось настоящим, а тела – ещё тёплые. И кто-то в этой бездне просто держит.
Прикасается…
Её пальцы, горячие и хрупкие, вдруг впились в мою механическую ладонь – и Софи силой притянула её к своей шее. Совсем как тогда, в прошлой жизни, в холодном шлюзе – но теперь в её глазах не было страха. Была дикая, молящая надежда – то ли на смерть, то ли на забвение в моём железном захвате.
Я замерла. Снова сервоприводы запястья ждали команды, готовые сомкнуться. Снова я могла дать ей то, чего она, казалось, просила – стать её палачом, удобным, безличным инструментом. Я уже рисовала в голове этот процесс вплоть до миллисекунды – лёгкий хруст хряща, спазм мышц, прекращение подачи кислорода…
И… вместо этого я отказалась. От самой себя. От рефлекса, въевшегося в мышцы плеч и кости, сросшиеся с металлом. Медленно, с почти нечеловеческим усилием, оторвала мехапротез от её кожи и отвела в сторону – прочь, за пределы нашей кровати, за границы нашего хрупкого, кровавого, пылающего мира. А потом – прижала к её горлу другую руку – живую, тёплую, слабую.
— Этой, — прошептала я дрожащим голосом. — Если уж ты не можешь иначе… то этой… Я сделаю это… если ты решишь. Одно слово…
Я больше не хотела быть машиной смерти. Я хотела просто касаться. Хотела, чтобы её последним – или первым – по-настоящему человеческим ощущением на нежной, хрупкой шее стало тепло моей кожи, а не холод стали. Чтобы в её памяти – если она выживет после всего – остался отпечаток живых пальцев, а не рифлёного захвата.
Она закрыла глаза. И беззвучно, одними губами произнесла:
— Да.
Я надавила. Пальцы сжимались, и она чувствовала. Мышцы на её шее напряглись, под тонкой кожей проявилась артерия, и в ту же секунду её пальцы обхватили запястье. Не чтобы оторвать – чтобы удержать. Чтобы я чувствовала кожей каждый удар сердца, каждый вдох, каждое её содрогание, и знала – она здесь. Она сделала выбор.
Сонные артерии под пальцами сократились ещё раз, попытались вновь – и не сумели. А я замерла. Секунда. Толчок в барьер. Две. Тычок в непроницаемую стену, ещё один. Три… Жизнь пыталась пробиться – и не могла. Четыре… Пять… Её дыхание сбилось, веки дрогнули… Шесть… Я чувствовала, как замедляется пульс под моей живой рукой… Семь… И в этом замедлении была не агония, а пугающее принятие… Восемь… Девять… Она не боролась – она ждала… Десять… Она ещё сильнее прижала мою руку к себе, чтобы я чувствовала, как она уходит… Одиннадцать… Как я ухожу вместе с ней… Двенадцать… В пальцах, в мышцах что-то дрогнуло – то, что я считала давно мёртвым… Тринадцать… И я отпустила, сделав выбор – на этот раз свой.
Она открыла глаза, и в них не было ни страха, ни мольбы – лишь изумление. Она ждала холодной стали, но получила дрожащее тело. Ждала конца – а получила прикосновение.
— Лиза… — выдохнула она облегчение и благодарность, словно я только что выпустила её из клетки…
Я прижималась щекой к её влажной груди, слушая, как бьётся жизнь внутри – та самая жизнь, что мы с ней отнимали у других. Она целовала шрам на моём боку, обжигая, словно пламенем… Моя живая рука была единственным инструментом, которым я познавала крошечный мир, пылающий жаром двух тел… А потом мы зализывали друг другу раны на губах, на лице, на теле, что сами же и наносили. Это было жестоко, стыдно, и отказаться от этого было невозможно, как нельзя палачу отказать в последней просьбе приговорённого…
Когда всё кончилось тёплой, напряжённой волной, захлестнувшей нас обеих, в комнате повисла звенящая тишина, густая и липкая, как кровь. Мы лежали на мокрых простынях – два выпотрошенных тела, – прислушиваясь к отголоскам собственного уничтожения… и освобождения…
Софи прильнула к моим губам – и я впервые почувствовала не жадность и отчаяние, а нежность и тепло, к которым потянулась изо всех сил. Невыносимую, простую нежность истощения. Ласку двух тел, выжатых досуха, в которых больше не осталось ни ярости, ни страха – только соль на коже и
