ее звучат резко, в виноватом движении коснулась плеча, – правда ведь?
Шотоев услышал не только это, услышал некий скрытый вздох, неожиданно отозвавшийся в нем коротким громким эхом, у него даже руки задрожали, но он сдержал себя, отвел взгляд в сторону. Сделал неопределенный жест.
– Дом у вас хорош, но будет еще лучше. Если хотите, Галочка, я помогу вам приобрести стильную мебель. Ее сейчас много и вся она великолепная – испанская, итальянская, французская, австрийская… Изготовлена из твердых пород дерева. Твердых – значит, дорогих. Хороша мебель для гостиных «дельфик», кухни «каприччио», спальни «коллекция-восемьсот», стенки «Ариана». Вам понравится. Мы поедем в магазин и выберем то, что нужно. По каталогу. – Шотоев говорил что-то еще, но уже не слышал своего голоса, голос его как-то странно пропал, растворился в пространстве кухни, в напряженном молчании за окном, в ночи, мрачно улегшейся на землю.
Через несколько минут оказалось, что вообще не надо ничего говорить, Шотоев поднял свой коньяк и сказал Галине:
– А теперь – на брудершафт!
Та приняла это как приказ, кивнуло готовно и подняла свой крохотный стакан.
Вышел Шотоев из этой квартиры уже поздним утром, довольно расправил мышцы, похрустел костяшками пальцев и только потом забрался в «баклажан». Перед тем как отъехать, сладко почмокал губами, покрутил головой:
– Восхитительная женщина!
Глава двенадцатая
Бобылев привез с охоты несколько уток, под одобрительные возгласы бросил их на стол.
– Мужики, вкуснее мяса лысух ничего на свете нет, – сказал он. – Я, во всяком случае, не пробовал. Ни дикий гусь, ни цесарка, ни фазан ни в какое сравнение с дикими утками, точнее, с лысухами, не идут.
– Я пробовал это мясо, – Федорчук приподнял плечи, обтянутые кожаной курткой, – и ничего, мир не перевернулся, я особого восторга не испытал.
– Дурак ты! – жестко и холодно произнес Бобылев.
Федорчук не обиделся. Он вообще, как заметил Бобылев, принадлежал к категории людей, которые на начальство не обижаются, обижаются лишь на подчиненных, а поскольку у Федорчука подчиненных не было, он мог обижаться только на самого себя.
– Может быть, – Федорчук вновь приподнял плечи, – объясни, командир, в чем цимес – я пойму, я не глупый…
– У лысухи мясо очень темное, горьковатое и нежное одновременно. Я не знаю даже, с чем его можно сравнить по вкусу.
– Только с мясом лысухи, – сказал Лапик, потер руки. Глаза его радостно блестели: Лапик чувствовал выпивку. Он своим длинным носом выпивку чувствовал всегда заранее – издали, на расстоянии, даже если этой выпивке предстояло свершиться через полмесяца, а не сейчас, и не в Краснодаре, а где-нибудь в Ростове-на-Дону, либо вообще у черта на куличках – в городе Иванове, например.
– Ты прав, – согласился с ним Бобылев, – мясо лысухи можно сравнить только с мясом лысухи.
– Ну, что, будем потрошить утей? – Лапик закатал рукава рубашки.
– Начинай! Только аккуратнее, – сказал Бобылев, – у уток сейчас много пуха. Пухом можно засыпать не только весь дом – весь участок.
– Знаем, знаем, как положено есть пирожки с капустой, – пробормотал Лапик, – и чем их запивают, тоже знаем. Зачет по этой части был сдан на пять.
Чистить лысух Лапик начал очень аккуратно, пух и перья отправлял в ведро и приминал ладонью. Двух старых лысух он очистил легко – они обдирались, словно испеченная на костре картошка, а вот с двумя молодыми лысухами дело пошло хуже, перо их рвалось туго, выскальзывало из пальцев. Лапик в сердцах выругался.
– Это не лысухи, а кашкалдаки, водяные куры, они всегда так чистятся, – сказал Бобылев.
– И воронами пахнут. Может, не будем их чистить?
– Как не будем? Если лысухи – лучшие среди уток, то кашкалдаки – лучшие среди курей. Обдай их кипятком, Семен, и продолжай скублить.
– Скублить, – Лапик хмыкнул обрадованно, – давно не слышал этого слова.
Он вскипятил чайник, обдал фыркающей, с огня, водой одну тушку, потом другую, вновь начал обдирать птиц, но перо по-прежнему упрямилось, не желало поддаваться.
– Тьфу! – сплюнул на пол Лапик. – Может, еще раз обдать кипятком?
– Не надо, – хмуро проговорил Бобылев, – я сам очищу. Принеси из машины пассатижи.
– Что, у этих особ где-то на заднице гайка закручена, отвинтить надо? – Лапик не выдержал, захохотал.
– Делай, дурак, что велено. – Глаза Бобылева сжались в две твердые щелки. Он уселся на скамейку, вытащил из кармана нож. Надавил пальцем на кнопку. Острое, сверкучее, словно молния, лезвие стремительно выскочило из рукояти, Лапик испуганно отшатнулся от Бобылева.
– Ты чего, бугор? – не выдержав, вскричал он.
– Ничего, – спокойно отозвался Бобылев, – кашкалдаков за тебя дочищать буду. Что, испугался?
– Тебя испугаться – много не надо.
– Пас-са-ти-жи! – четко, выделяя каждый слог, произнес Бобылев железным голосом. – Где пассатижи?
Лапик мигом выметнулся из комнаты в сенцы, оттуда – на улицу. Бобылев коротким резким движением отсек одной из птиц голову, потом отрезал лапы, перерубив их, будто прутинки, короткими ловкими взмахами, острием ножа подцепил окровяненный, с прилипшими перьями кусок кожи, ухватил его пальцами и вновь выкрикнул железным голосом:
– Семен, чего телишься? Пассатижи! – Подмигнул спокойному, с замкнутым взглядом Пыхтину: – Нужны нам в бане пассатижи, как зайцу в жарком мае лыжи…
Пыхтин в ответ скупо, как-то через силу, улыбнулся.
Примчался Лапик, держа в руках старые ржавые автомобильные плоскогубцы, похожие на клещи.
– Вот!
– А что-нибудь подревнее, с дореволюционным прошлым ты не мог найти?
– Что есть, то есть. Брал не из машины, а в другом месте. Если из машины – кашкалдаки твои будут пахнуть бензином.
– Тоже мне оружейник, специалист по гайкам с косой нарезкой. – Концами плоскогубцев ухватил окровяненную кожу за край и ловко, сильно потянул вниз, сдирая ее вместе с перьями.
Через полминуты он бросил красное влажное тельце в таз, громко объявил:
– Следующий!
Лапик суетливо подал ему вторую тушку, Бобылев поступил с нею так же, как и с первой, отсек лапы и голову, по самую репку отхватил крылья и плоскогубцами сдернул оперение.
– Не хуже, чем у нас в операционном отделении, – восхищенно проборотал Лапик.
– Приглашай на работу. За небольшую плату посдираю кожу со всех покойников. – Бобылев мрачно ухмыльнулся. – И не покойников тоже. Буду совмещать работу с продуктивной деятельностью в нашем товариществе… Забыл, как оно называется? «Горный дух»? Или как-то еще, а? – Он посмотрел на Пыхтина.
– «Горная сосна».
– Что в лоб, что по лбу, один хрен – шишка будет. – Бобылев швырнул вторую тушку в таз. – Все, Семен! Потроши, набивай нутро двух птиц яблоками, двух других – черносливом и в печь. Еда такая будет – как бы с языком не проглотить. Та-ак. – Он обвел глазами всех, кто
