сидел в комнате.
А в комнате сидел весь, как говорится, коллектив: Федорчук, Рябой, Пыхтин, Лапик, брат Шотоева – нагловатый, с редкими желтыми от курева зубами Кежа, или, по-русски, Кеша. Все были сотрудниками товарищества и все находились на работе.
– Есть добровольные помощники по части кулинарии?
Все молчали. Федорчук неопределенно пожал плечами.
– Та-ак. Добровольных помощников нет… Ладно. Значит, помогать придется мне. – Бобыдев засучил рукава рубашки.
– Правильно, командир, – почесав у себя под мышками, прокряхтел Рябой. – Не то мы тебе тут так напомогаем, что самыми съедобными у уток только перья будут.
Бобылев действовал стремительно, ловко, – быстро выпотрошил уток, вывернул наружу пупки, вытряхнул из них содержимое, пальцем перебрал кремешки, разный мусор, которым были набиты желудки птиц.
– Что, командир, золото ищешь?
– Почему золото? В утиных пупках водится не только золото. Бывает, птица и колечко с бриллиантом проглатывает. Я однажды такое колечко нашел.
– Ты это серьезно?
– Серьезнее быть не может.
Все разом поднялись, придвинулись к столу, впились жадными глазами в вонькие зеленоватые кучки.
– Неужто в этом дерьме могут попасться бриллианты? – усомнился Рябой, улыбнулся неверяще. – Ну и ну!
– Напрасно сомневаешься, – сказал ему Бобылев, – бугру своему, Рябой, надо верить, иначе жизнь у нас с тобою пойдет сикось-накось.
– Бугру я верю, проблем нет, но здесь речь о другом идет – совмещении поварского дела с кладоискательством.
– Больно мудрено ты говоришь, – проворчал Бобылев, – сейчас я тебе докажу, что ты неправ, сейчас докажу-у…
Он ковырнул запашистую кучку, расположенную в центре, в одном месте, потом в другом, в третьем, подцепил пальцем что-то и неожиданно вытащил обляпанную полупереварившейся травой небольшую сережку, отлитую из желтого металла, показал ее Рябому. Тот даже приподнялся над самим собою.
– Не может этого быть!
– Ты что, считаешь, я ее не из пупка, а из твоего кармана выудил? – Бобылев кинул сережку в миску с чистой водой, промыл. Сережка оказалась новенькой, дорогой, с широким распрямленным провисом колечка, которое втыкалось в мочку уха, и синим блескучим камнем.
– Сапфир! – ахнул Рябой.
– Он самый, – спокойно подтвердил Бобылев. – Какая-то пьяная дамочка из новых русских полезла купаться и уполовинила свое ушное богатство.
– Сапфир – дорогой камень, – знающе проговорил Рябой, – такой же дорогой, как и рубин.
– Утки, как галки с воронами, – очень любопытные. Если кашкалдак видит на дне что-то блестящее – обязательно нырнет посмотреть, что это такое? А то и клювом подцепит. Если вещь дорогая, как эта сережка, – обязательно подцепит.
– Во птица! – Федорчук не выдержал, крякнул досадливо. – А мы ее есть собрались.
– Ты чего, предлагаешь выкинуть ее на помойку? Это еще хуже.
Федорчук рассмеялся, сложил пальцы в дулю и ткнул ею в потолок.
– Выкинуть? Ну уж дудки!
Бобылев сунул в располосованный живот одной утки три цельных яблока – выбрал желтобокую, привезенную с севера антоновку, купленную на рынке, в Краснодарском крае антоновка встречалась, но очень редко, и те, кто имел в своих садах эти яблони, берегли их пуще глаза, пару яблок порезал дольками, также сунул в распах, кинул горсть изюма, добавил несколько горошин перца, пахучей травки и довольно почмокал губами:
– Сладкое с горьким соединится – вкуснее шоколада будет.
Пузо у утки он зашил крупной сапожной дратвой, скрученной из хлопка и пропитанной медом.
– Никак, самодельная? – удивился Рябой.
– А ты чего хочешь, чтобы я сюда поставил синтетическую бечевку, которая от жара расплавится и добавит лысухе сала?
Вторую утку – это был кашкалдак, – Бобылев набил черносливом, добавил также немного изюма и орехов, подкинул тяжелую, истекающую соком тушку в руке. Похвалил:
– Хороший пирожок!
– На ять! – услужливо поддакнул Федорчук.
– Утром сегодня, когда я охотился, то упустил утку знатной величины – м-м-м! – промычал Бобылев неожиданно огорченно. – Больше гуся. Хотя по оперению – обычный селезень, и расцветка бензиновая с блеском и воронением, и белые клинышки на крыльях, и клюв – все, как у селезня, а по размерам – баран. Никогда не видел таких – уж больно здорова была птица… Ударил из двух стволов, дуплетом и с обоих стволов попал. Думал – опрокинется, ляжет на воду, а он, гад, в воду, вглубь ушел. Нырнул и не вынырнул.
– Что, под водой ушел из лимана?
– Исключено. На это ни сил, ни дыхания даже у водолаза не хватит. Селезень нырнул на дно, зацепился клювом за какой-нибудь прочный корешок и замер… Думал, что я покручусь и уйду, а я не ушел, вертелся там минут тридцать, ждал, но селезень так и не всплыл, задохнулся под водой.
– Выходит, сам себя укокошил? – Рябой удивленно покачал головой, хотел порассуждать на эту тему, но не стал, вздохнул и произнес расстроенно, словно бы сам упустил этого селезня: – Всякие чудеса бывают в природе.
– Природа жестока, – сказал Бобылев, – а люди еще более жестоки.
– Иначе бы мы хрен выжили, – рассудительно проговорил Рябой.
Для нашпигованной вкусной начинкой дичи пришлось освободить духовку – на пол были вытащены старые пыльные сковородки, кастрюля и несколько засохших крупных тараканов.
– Это тварь приехала к нам из Америки, – Рябой с брезгливым видом подцепил пальцами одного таракана, – там в отелях об них люди спотыкаются и чуть не до смерти расшибают себе лбы.
– У нас тоже спотыкаются и тоже лобешники расшибают, – встрял в речь Рябого Федорчук, – вся Москва заселена крупными американскими тараканами. Летом я ездил – зацепился ботинком за одного такого деятеля. Чуть ногу себе не сломал.
Через двадцать минут по всему дому распространился дивный сочный дух. Бобылев сидел у духовки и, мрачно поглядывая на нее, хлестал по штанине прутиком.
– Такую еду вы, братки, вряд ли где еще отпробуете, – время от времени произносил он угрюмо и хлопал хворостиной по носку ботинка, – только у дяди Юры! – Задумчиво опускал голову, вздыхал, через некоторое время поднимал голову вновь и говорил: – Так что цените своего бугра!
Рябой демонстративно ухватил себя пальцами за нос, отвел его в сторону от духовки, но едва отпустил пальцы, как нос снова, будто стрелка компаса, развернулся в сторону духовки. Рябой опять ухватил его рукой, силой оттянул вбок, пошустрил в воздухе пальцами, показывая, что привязывает рубильник на веревку и затягивает крепкий узел – ставит на якорь, словом, но едва он отпустил свой крупный руль, как тот снова развернулся в сторону духовки.
– Вот зар-раза! – с шутовской серьезностью выругался Рябой.
Игра Бобылеву понравилась. Он усмехнулся.
Через полтора часа, когда все едоки уже истекли слюной, утки дозрели, покрылись смуглой золотистой коркой, сочились жиром и дух от них исходил такой, что он ощущался даже в двух соседних кварталах – многие любители вкусно поесть в этот
