вечер зачарованно вытягивали шеи и ловили ноздрями дразнящий аромат…
– Народ, за стол! – скомандовал Бобылев, отвернул рукав рубашки и посмотрел на часы, к которым никак не мог привыкнуть: раньше у него была старая обтерханная «Слава», сечас же появился швейцарский хоронометр с несколькими циферблатами: хронометр показывал не только краснодарское время, но и время Лондона, Монреаля и Нью-Йорка, Бобылев иногда разглядывал часы и так и этак, и с угрюмым восхищением шевелил губами. Особенно были интересны маленькие быстрые колесики, хорошо видные через прозрачную крышку дна. Бобылев смотрел на них и недоуменно цецекал языком: не думал, не гадал ранее, что стальную крышку можно заменить стеклянной… Прикрыл хронометр обшлагом. – Сейчас шеф приедет, – сказал, – в самый аккурат к ужину.
Шеф не задержался, приехал вовремя, вошел в дом, по-кавказски шумный, воскликнул громко, блеснув белыми зубами:
– А дух-то, дух! Язык проглотить можно. Откуда добыча?
– С лиманов вестимо. Бугор наш расстарался, – пояснил Рябой.
Шотоев оглядел стол, пощелкал пальцами, словно бы примерялся, какую часть жарева ухватить в первую очередь, какую во вторую, а какую оставить на потом. Бобылев взял два ножа, поскреб ими друг о друга:
– Приступаем к самой тонкой операции – дележу имущества.
– Юра, я был неправ, отказавшись от поездки на охоту, – сказал Шотоев.
Бобылев на это ничего не ответил, ловко распластал одну из уток. Дразнящий вязкий дух усилился. Тут даже тот, кто только что поел, не замедлит устремиться за стол – уж очень манящим и зазывным был печеный утиный дух.
Сняв с себя пиджак и приспособив его на спинке стула, Шотоев первым залез за стол, пробормотал демонстративно:
– Отказаться от этого – значит, быть дураком. А я, извините, не дурак.
– Отказы не принимаются, – с довольным видом пробурчал Бобылев.
– Юра, когда наша контора развалится, тебя с руками и ногами оторвет какой-нибудь модный ресторан, – сказал Шотоев. – По тебе буквально плачет должность шеф-повара.
– Когда мне было паршиво, я пробовал устроиться поваром в простую столовку, – угрюмо пробормотал Бобылев, умолк.
– Что, не взяли?
– Как видишь.
– Конечно же из-за волчьей справки, выданной тебе вместо паспорта. – Шотоев покачал головой. – Вот люди, а! Ни сердца у них, ни… лишь старые мутные очки на глазах… Но ничего, нет худа без добра. Зато мы сейчас вместе. Может, это и хорошо, что не взяли. Сейчас ты выступаешь, как творческая личность, готовишь штучные блюда, а в столовой ты бы работал на конвейере, под матюки… Если бы попал в ресторан, то кормил бы горластых новых русских, капризных, как обкакавшиеся дети, гнул бы перед ними голову… А сейчас ты – вольный независимый человек.
– Ага, горный орел, – не выдержав, хмыкнул Бобылев.
– Горный орел, – подтвердил Бобылев, не заметив насмешки. – Посмотри на Чечню – сплошь орлы. Орел на орле сидит и орлом погоняет.
– Только русских убивают что-то слишком часто. – Бобылев ловким точным движением ножа распластал буханку поперек, порезал половинки на ровные крупные куски, сделал приглашающий жест: – Пра-ашу!
Шотоев потянулся за утиной ногой, вгрызся в нее, замычал от удовольствия.
– В утке самое вкусное не нога, а грудка, – заметил Бобылев, – нога у утки не то, что у курицы, – жесткая. Давай-ка я тебе положу то, что действительно вкусно. – Острием ножа он подцепил сочный крупный кусок, подставил под него тарелку, потом лезвием, будто лопаткой, наложил дымящихся яблочных долек, поставил тарелку перед Шотоевым. – Вот это то, что доктор Коган прописал. А булдыжку брось, соседской собаке скормим.
Шотоев послушно отложил недоеденную ногу в сторону, взялся за кусок, предложенный Бобылевым, впился в него крепкими зубами.
– Мы-ы-ы…
Некоторое время раздавались восхищенные вздохи, чавканье, мычание, стоны… Рябой поглядел умоляющими глазами на Бобылева, показал на пустой граненый стакан:
– А этого не будет?
Вместо ответа Бобылев приподнял одно плечо, красноречиво повел подбородком в сторону Шотоева: только, мол, с разрешения шефа.
– Не будет, – произнес Шотоев тоном, не терпящим возражений, в глаза его наполз холод. – В совковую пору тебя бы, Рябой, высадили за ворота без выходного пособия.
– Так то – совковая пора, – пробормотал Рябой, – она канула в прошлое. Следа даже не осталось. А новые времена – это новые нравы.
– Новые времена со старой дисциплиной, – жестко произнес Шотоев, – и лозунг у нас старый: «Пьянству – бой!» Пойдешь в отпуск – зальешься водкой хоть по самые уши… Если кто-то не согласен с этим совковым правилом, то… – Шотоев не сдержался, стукнул кулаком с зажатой в нем утиной костяшкой по столу, костяшка выскользнула из сжима и воткнулась в бок тарелки, – то тому человеку я не завидую.
Взгляд у Шотоева сделался беспощадным. Бобылев, на лице которого ничего не изменилось – как было оно угрюмым и сосредоточенным, так темным, недобрым и оставалось, – обхватил Шотоева за плечо, словно бы одобрял то, что тот несколько минут назад излагал, принюхался: а не попахивает ли от шефа коньяком?
От шефа попахивало. Здорово попахивало. И пил он, конечно, не какую-нибудь дешевую сивуху, сучок рыжего цвета, разливаемый в местных бойлерных по коньячным бутылкам, а пил настоящий «Арарат» по тридцать долларов за бутылку, который по вкусу и мягкости не уступает коньяку французскому.
Это что же, выходит, всем пить нельзя, а одному можно? Но ведь всякий шеф, командир, обязан быть примером, первым должен отказаться от спиртного… Ну Шотоев, ну чеченец с обсыпавшейся горы, с которой хорошо поливать долину мочой, – на лице Бобылева ничего не дрогнуло, хотя внутри вспыхнул недобрый огонь, – но Бобылев умел брать себя в руки не только в таких простых ситуациях, как эта, – даже тогда, когда внутри не оставалось ни одного спокойного места, все кричало, оглушало болью, тряслось и путь оставался только один – на кладбише, Бобылев справлялся с собою.
«Это чего же ты делаешь, с-сука, – глядел спокойно и доброжелательно на Шотоева, – позволяешь себе то, чего ни один вор в законе допустить не может? Неужели рушатся ценности, которые уважают во всякой зоне, где бы она ни находилась? А ведь рушатся, благодаря тебе и тебе подобным…»
Шотоев что-то почувствовал и насторожился.
– Ты чего?
– Ешь, ешь, – ласково проговорил Бобылев, – через две недели утки пройдут, охотничий сезон закончится и уже вряд ли удастся отведать такой еды.
– А зазимовать они у нас не могут?
– Могут. Но нынешняя зима обещает быть суровой, поэтому вряд ли они задержатся, уйдут дальше на юг, через море, – в Турцию, в Иран.
– Досадно. Такую еду употреблял бы каждый день. За нее никаких денег не жалко.
– Если, конечно, они шуршат в кармане, – не выдержав, вставил Рябой.
Шотоев даже не покосился в его сторону: Рябой
