он высадил меня где-нибудь в подходящем месте, около магазина, неподалеку от грунтовой дороги, ведущей через песчаный холм. Я купил себе немного молока, банку колбасного фарша, немного хлеба и маргарина, а затем пошел пешком к дороге, которая вилась среди соснового леса и выходила к моему дому, стоявшему среди засоленных болот. Я долго стоял на вершине песчаного холма и смотрел на болото и на свой дом. Все выглядело таким мирным под плывущими высоко в небе облаками. Я спустился наконец на усыпанную ракушками дорожку, нашел ключи от дома и тут обнаружил, что эта китайская мартышка Сара Син Теннисон сменила замки. Черт побери!
Я подошел к кухонному окну, выбрал приличного размера камень и выбил стекло. Никаких сигналов тревоги, никаких криков. По-видимому, мисс Сары Син Теннисон не было дома.
Я протянул руку, нащупал оконную задвижку, отодвинул ее и нажал на оконную раму, пытаясь ее поднять. Она не двинулась. Эта сука поставила замки и на рамах. Я снова взял камень и выбил все окно целиком – оконные стекла, средние брусья рамы, сделанные еще в девятнадцатом веке, и все остальное. Выломав осколки стекла из старой замазки, я пролез внутрь и приземлился на моечном столе. Я порвал свои джинсы и порезал ляжку об осколок, по моему недосмотру оставшийся в раме, столкнул со стола две чашки и тарелку, и они разбились вдребезги на кухонном полу, но так или иначе я был наконец в своем доме. Я нашарил на стене выключатель, зажег свет и принялся заново осваивать собственный дом.
За последние несколько недель я нажил больше врагов, чем Саддам Хусейн, и прежде всего мне нужно было обеспечить себе защиту. Я прошел в гараж и убедился, что большая часть моих инструментов все еще находилась под верстаком. Я взял оттуда ломик и принес его в гостиную, где капитан Александр Старбак сложил обширный очаг из четырех массивных каменных плит. Я поднял ломом первую плиту и сдвинул ее в сторону – обнажилась глубокая темная выемка перед очагом. Это отверстие было превосходным тайником, устроенным в доме во времена «сухого закона». Весной, во время самых высоких приливов, в особенности когда восточный ветер задерживал воду в бухте Плезент-Бэй, тайник, случалось, затопляло, но даже в таких случаях это никак не вредило бутылкам с виски, хранившимся здесь. Вода не проникла и через толстый слой пластика, которым я завернул длинный деревянный ящик. Я извлек его из сырой песчаной ямы и поставил у подножия очага. Я видел этот ящик последний раз семь лет назад – тогда, накануне отъезда, я упаковал и спрятал его.
Внезапно в доме раздался телефонный звонок. Я выругался.
Телефон прозвонил четырежды, затем раздался громкий щелчок и послышался голос Сары Син Теннисон: «Простите, я не могу сейчас говорить с вами, но если вы оставите мне ваше сообщение после сигнала, я перезвоню вам». Раздался новый щелчок, затем прозвучал сигнал, и, когда я уже подумал, что вызывавший положил трубку, раздался мужской голос: «Где ты бродишь, Сара, черт побери? Я звоню тебе без конца. Слушай, детка, позвони мне, ладно? Пожалуйста. Это говорит Уильям, на случай, если ты забыла мой голос». Последние слова он произнес жалобным голосом. Как видно, мисс Теннисон держала его в ежовых рукавицах. Я улыбнулся, выражая свое сочувствие Уильяму, а затем рассмеялся, когда представил себе, как ФБР или ЦРУ пытаются расшифровать послание этого страдающего любовной болезнью идиота. Я не сомневался, что телефон прослушивается. Ван Страйкер меня поблагодарил, но это отнюдь не значило, что он доверяет мне.
Я перенес выкопанный мною ящик на длинный стол, заваленный выдавленными тюбиками из-под краски, альбомами для эскизов, блокнотами и журналами. Я расчистил себе место, а затем, при помощи ножниц Сары Теннисон, разрезал пластиковую обертку и снял крышку ящика. Внутри все было в том же виде, как я его оставил.
Сверху в ящике лежал армейский автоматический кольт 45-го калибра времен Второй мировой войны. В его обойме было семь патронов. Это было мощное оружие. Я тщательно прочистил его, несколько раз спустил курок, чтобы убедиться, что все в порядке, затем вставил обратно одну обойму. Положив револьвер в карман своей куртки, я почувствовал себя гораздо увереннее и пошел вниз открыть банку колбасного фарша.
Я сделал себе несколько примитивных бутербродов, сдобрив их горчицей из запасов Сары Теннисон. Из выбитого кухонного окна тянуло холодом, и я перед тем, как приняться за еду, разжег огонь в камине, воспользовавшись найденными в доме растопкой и дровами. При помощи картона и веревок, позаимствованных у своей жилицы, я кое-как заделал окно, а потом, найдя у нее же кофе и кофейную мельницу, сварил себе душистый напиток и расположился у горящего камина.
Мне редко приходилось есть с таким аппетитом. Подобные волшебные моменты бывали лишь после окончания корабельной вахты, после долгого стояния за замерзшим штурвалом при холодном ветре и колючем снеге, когда самая непотребная еда, кое-как приготовленная в камбузе раскачивающегося судна, кажется райским блаженством. Я от души удивляюсь, почему пятизвездочные рестораны не включают в свое меню сэндвичи с колбасным фаршем и горчицей.
Я также удивляюсь тому, что стряслось с современным искусством. Я ел и с изумлением разглядывал художественные творения Сары Син Теннисон. На двух или трех полотнах еще можно было узнать изображение маяка, и была также пара картин, сохранявших какое-то подобие реальности, но остальное была сплошная серая мазня. Она как будто размазывала штукатурку по полотну. Но, видно, все же ее признавали, она утверждала, что зарабатывает на жизнь своим творчеством. Самым удивительным было полотно, на котором причудливо сочетались брызги пурпурного, коричневого и белого цветов. Когда я повернул картину обратной стороной, то обнаружил там написанную мелкими буквами, но многое разъясняющую надпись: «Закат солнца, Наузет. Октябрь 1990». Если это действительно закат, подумал я печально, то окружающая среда находится в еще худшем состоянии, чем утверждают самые мрачные предсказатели Апокалипсиса. Я погасил свет и отошел пить кофе к окну.
Ветер бушевал и бился в черные стекла окон. А сквозь шум ветра слышался отдаленный грохот – это океанские волны обрушивались на берег. А неподалеку тысячи ручейков соленой воды сбегали из бухты в холодной тьме, затопляя болота и колыша водоросли, где водились самые жирные моллюски. Здесь обитали и устрицы, и самые красивые на свете ракушки, и мидии, и омары, такие, что пальчики оближешь. А когда надоедали омары, можно было полакомиться спинкой трески, свежей жареной меч-рыбой, или пеламидой, или сельдью; в старые времена в редком
