протестантам? Вы думаете, Дублин будет счастлив принять миллион этих упрямых сукиных детей? А если англичане не захотят их защищать, то кто же будет это делать? – Я замолчал, вглядываясь в серую мглу на горизонте. – Я думаю, все это бессмысленно, взрывы бомб ни на один день не приближают освобождение Ирландии. И в то же время я не представляю себе, какой иной выбор может сделать любой уважающий себя парень, выросший в Бэллимерфи, или в Терф-Лодже, или Богсайде, кроме как изготовлять и взрывать бомбы. Мне кажется, все это – трагическая, жалкая и отвратительная возня. Вот что я об этом думаю.
– И ЦРУ тоже участвует в этой возне? – спросила Кэтлин. – Видимо, она не поверила, что я работал на американское правительство.
– Я не знаю. – Мне стало холодно. – Я ведь никогда не был настоящим агентом. В том смысле, что не приносил присягу и все такое прочее. Мне даже не платили, просто просили выяснить кое-что, и я старался это выяснить. Но информацию об ИРА они не требовали. – Все это звучало не слишком убедительно, но другого я сказать не мог. – Для меня это было что-то вроде игры, но у Ройзин все обстояло иначе – для нее это было дело жизни. Именно поэтому она так хотела попасть в «Хасбайа». Она хотела научиться убивать и не мучиться сомнениями. Она хотела завоевать Ирландию для себя, я же стремился просто к хорошей жизни. – Вот почему я убил Лайма и Герри – они стояли на моем пути к золоту. Они не умерли за Ирландию или Америку, они умерли из-за меня. Возможно, это примитивно, но я не хочу притворяться. Я снова вспомнил светившиеся зеленым огнем глаза Лайма, и у меня по спине пробежали мурашки.
Кэтлин долго смотрела на меня.
– Ройзин, наверное, причинила вам сильную боль?
Какой бледный цвет у моря, и какое оно холодное, подумал я.
– Сильнее, чем я мог бы себе представить, – признался я ей.
– Я бы выпила кофе, – произнесла она тихим напряженным голосом.
– Хорошо, – сказал я.
Мы повернулись спиной к морю и пошли домой, и отбрасываемые нами тени были длинными и черными на белом зимнем песке.
* * *
Мы мало разговаривали, пока возвращались к дому, огибая берег бухты. Я нервничал, мне казалось, что Кэтлин не одобряет меня, а у Кэтлин тоже было о чем подумать. Мы говорили о пустяках – о том, как хорошо жить возле моря, что становится прохладно, хотя в общем зима в этом году мягкая. Когда мы подходили к дому, я спросил ее, где она живет, и она сказала – в Мэриленде, неподалеку от родителей, и что она зубной техник-гигиенист.
– Но сейчас я без работы, – добавила она.
– А я не думал, что кризис распространяется и на зубы.
– Я осталась без работы не из-за этого. Я сделала глупость – вышла замуж за зубного врача, ну а теперь мы развелись. Все это довольно скучно. – Она говорила так, как будто смирилась со всем этим. – Хорошо хоть, у нас нет детей.
– А, – сказал я. Это было не очень вразумительно, но больше ничего я сказать не мог. Я волновался – мне очень хотелось понравиться Кэтлин. Я внезапно почувствовал, что мое счастье зависит от того, как относится ко мне Кэтлин. Мне виделась в ней другая – более спокойная и нежная Ройзин.
– Дэвид сбежал с одной из своих пациенток, – продолжала Кэтлин. – Я порой задаюсь вопросом – ну почему мы делаем друг друга несчастными? Так не должно быть, правда?
Я думал о своей мечте – воспитывать детей Ройзин у моря.
– Нет, так не должно быть. – И еще я подумал о Джонни Риордане – все же есть среди моих друзей хоть один счастливый человек. Тут я вспомнил, что нужно позвонить Джонни, но, конечно, не из дома. Может быть, Кэтлин подвезет меня до телефона-автомата в маленьком магазине, что у большой дороги. Но прежде я должен угостить ее кофе.
– У меня только растворимый, да и то не мой, а того, кто обосновался здесь, – сказал я, когда мы подошли к дому.
– Тогда, может быть, вообще не надо. – Она остановилась у дома и как-то натянуто улыбнулась. – Пожалуй, лучше я поеду.
– Ну что же, хорошо. – Я попытался скрыть свое разочарование. – Может быть, вы подвезете меня до шоссе?
Она кивнула:
– Разумеется.
– Я только возьму немного мелочи для автомата, – сказал я и открыл дверь кухни, которую оставил незапертой, потому что Сара Син Теннисон, сменив замки, не потрудилась оставить мне новый ключ.
И вот она снова здесь – Сара Син Теннисон собственной персоной у меня в кухне с бутылкой в правой руке наготове.
Я попытался увернуться. В кармане моей куртки был кольт 45-го калибра. Но Сара оказалась проворнее меня. Она брызнула мне в лицо из бутылки, я невольно закрыл ладонями обожженное лицо и услышал испуганный возглас Кэтлин. Кто-то выскочил из кухни и пробежал мимо Сары. Чей-то голос сказал Кэтлин, чтобы она не беспокоилась, я не пострадал. Затем я почувствовал сильный удар по голове. Колени у меня подогнулись, кто-то, громко крякнув, еще раз с силой ударил меня, и все погрузилось во мрак.
Часть третья
Я очнулся в движущейся машине. Это единственное, что я мог понять. На голове у меня мешок, и я лежал на полу легкового автомобиля или фургона. Глаза у меня отчаянно болели, лицо саднило, а нос был залит вонючим нашатырем. Я попытался распрямиться, но обнаружил, что крепко связан и не могу двинуться. Однако почему-то мне не заткнули рот кляпом.
– Кто, черт побери… – начал было я.
Но не успел договорить, как меня прожгла страшная боль в пояснице, и я вскрикнул. Это было ужасно – как будто все мои внутренности пронзило копье. Я задыхался, безуспешно пытаясь глотнуть немного воздуха и ощущая во рту привкус желчи. Я старался не открывать глаза, боясь, что их снова поразит боль. Тут я вспомнил о Кэтлин, и мне стало страшно. Она могла пострадать из-за того, что оказалась в моем доме в тот момент, когда эти негодяи устроили засаду.
– Пожалуйста, – произнес я как можно жалобнее, но тут же острая боль снова обожгла меня, и я не мог сдержать стона.
Автомобиль, если это был автомобиль, круто свернул, меня отбросило в сторону и прижало к чьим-то ногам. Когда боль немного утихла и я начал соображать, я понял, что лежу на полу легковой машины, а не фургона, между передним и
