объяснить.
– Конспирация становится у нас образом жизни. На любой вопрос следует отвечать ложью. Я действительно очень виноват перед вами. Я хотел сказать правду, но не осмелился.
– Почему же сейчас вы сказали правду? – Она пошла дальше.
– Потому что теперь я уже вышел из игры. Теперь все это для меня кончено.
– Из какой игры? – спросила она насмешливо. – Вы покончили с ИРА?
– Я участвовал в деятельности ИРА, – осторожно сказал я, – но вступил в нее только ради интересов моей страны – Америки. – Нет, в действительности и это была неправда. Я все равно вступил бы в ИРА, это было у меня в крови, это обещало жизнь, полную приключений. Но мог ли я там оставаться? Мог ли я оставаться в этой организации после всего того, что я видел? Я помню труп мужчины, обгоревшего при взрыве бомбы, начиненной смесью бензина с мыльными хлопьями. Эта смесь вспыхивает и липнет к живому телу, как горячий напалм. Тело взрослого человека съеживается до размеров малого ребенка. – Я работал на ЦРУ.
Она взглянула на меня, затем отвернулась, и я понял, что она не верит, хотя из вежливости и не говорит этого.
– А Ройзин? – спросила она. – Ройзин тоже работала на ЦРУ и на ИРА?
– Нет, она не имела отношения к ЦРУ.
– Почему же ее застрелили?
Тогда я рассказал ей о том, что кто-то выдал Симаса, но это звучало неубедительно. И я пожалел, что Кэтлин Донован приехала ко мне этим сухим ясным утром. И тогда я начал рассказывать все сначала, как Ройзин как-то ночью появилась в прокуренном пабе Дублина. Она вошла тогда из ночи, и в ее волосах блестели капли дождя. Я рассказал все, вплоть до того самого дня, когда я сложил кучу камней на ее могиле. Я не упомянул об Акселе и умолчал о нашем разрыве, все остальное изложил более или менее правдиво.
– Значит, у нее нет даже могильного камня, – проговорила Кэтлин, когда я закончил свой рассказ.
– Я заплатил, чтобы по ней отслужили мессу, – сказал я, и это была правда.
Кэтлин передернула плечами, как бы говоря, что это уже не имеет никакого значения. Она долго шла молча и вдруг заговорила:
– Ройзин с детских лет просто бредила Ирландией. Она не была в Ирландии до четырнадцати лет, но к тому времени уже говорила по-гэльски, могла перечислить все графства Ирландии и назвать все улицы между бульваром Святого Стивена и Феникс-парком. Я помню, однажды мы смотрели телевизионные новости из Лондона, а после известий всегда шел прогноз погоды. В тот день они сказали, что в Англии, Шотландии и Уэльсе будет хороший солнечный день, и только в Ирландии будут тучи и дождь. И Ройзин так рассердилась, она считала, что британские метеорологи настроены против Ирландии. – Кэтлин улыбалась, рассказывая эту историю, и поразительным было ее сходство с Ройзин. Я отвернулся, я не хотел предавать, особенно в этот морозный день, когда наконец исповедался во многих грехах.
Мы продолжали идти, на этот раз на юг. Справа, на другом берегу бухты, виднелся мой дом, а слева, за дюнами, океан гнал свои бурные воды.
– Я мечтал, что Ройзин когда-нибудь приедет сюда и будет здесь жить, – признался я Кэтлин. – В глубине души мне хотелось одного – растить здесь детей, в уик-энд ездить на машине за покупками и плавать под парусом в бухте.
Кэтлин взглянула на меня с удивлением, и мне показалось даже, что она сейчас заплачет. Но она только горько улыбнулась.
– Ройзин никогда не проявляла особой любви к домашнему очагу, разве что она изменилась в Ирландии.
Я покачал головой.
– Она не изменилась. Она оставалась Кэтлин ни Хулигэн вплоть до самой своей смерти. – Кэтлин ни Хулихан была великая воительница, героиня ирландских саг.
Кэтлин снова улыбнулась.
– Когда Ройзин было восемь лет, она готова была до конца жизни отдавать мне все свои сбережения, все доходы, лишь бы я согласилась поменяться с ней именами. Она так хотела, чтобы ее звали Кэтлин. – Мы добрались до крайних дюн и теперь шли к морю. – Она предложила мне подписать кровью договор об обмене именами и уже приготовила мамин кухонный нож. – Кэтлин рассмеялась при этом воспоминании, но тут же нахмурилась. – Это из-за вас Ройзин вступила в ИРА?
– Нет, не из-за меня, я просто представлял ее.
– Она кого-нибудь убила? – спросила Кэтлин враждебно.
– Нет, никого, по крайней мере, я никогда об этом не слышал. – Я немного помолчал. – Я старался, чтобы она не участвовала в боевых операциях, но из этого ничего не получилось. А после того, как я уехал из Белфаста, она осталась одна. Она никого не застрелила просто потому, что не могла пользоваться оружием. Она закрывала глаза перед тем, как спустить курок, и была никудышным стрелком. Но она делала, что могла. Она рассказывала мне, как однажды зашла в бар в поисках какого-то человека, притворившись американской журналисткой, а когда нашла этого парня, то вернулась и рассказала боевикам из ИРА, где он находится. Так что они подошли прямо к его столику, не привлекая к себе внимания и не задавая лишних вопросов. Но порой ей бывало горько. В ИРА не доверяли ей по-настоящему. Иногда они использовали таких чужаков, как мы, но в самом деле мы никогда не были своими. Я думаю, именно поэтому Ройзин так рвалась в «Хасбайа» – она хотела участвовать в лондонских операциях. Американец в Лондоне не так бросается в глаза, как в Белфасте или в Дерри.
Кэтлин все еще шла опустив голову. Мы миновали песчаную дорожку, которая вела к летним хижинам в дальнем конце бухты, затем поднялись на последний ряд дюн у берега океана.
– Это вы выдали ее?
– Я?
– Вы сказали, что работали на ЦРУ. Так что вы могли сообщить о ней, как и о всех остальных. – Она говорила неприязненно, прямо обвиняя меня.
– Это не так. – Не мог же я рассказать ей о программе ван Страйкера. – Я ничего не сообщал о ней. Я любил ее.
– Вы хотели, чтобы она жила с вами в Бельгии?
– Больше всего на свете. – Я прошел мимо мертвой чайки, лежавшей возле дорожки, и рассказал, как мы расстались. – Ройзин считала, что моя работа в Бельгии слишком скучна, слишком далека от настоящей борьбы. Я все еще выполнял кое-какую работу для ИРА, но тут она ничем не могла мне помочь. Она страстно хотела попасть на передовую линию, я же оставался в стороне, и она отказалась ехать со мной. Мы встречались то здесь, то там. Иногда я
