Сегодня же ночью.
Ночь выдалась темная, без блеска, без теней, без единой звездочки на небе, в угрюмой черной глухоте ее всякому человеку было слышно, как гулко и неровно стучит его сердце, а в висках тревожно звенит кровь.
К усадьбе подъехали на двух машинах, на двух «Жигулях» ашотовского пополнения – «баклажане» и «гранте», остановились в пятидесяти метрах от дома Багдасарова. За рулем остались Федорчук и Лапик, сам вызвавшийся на дело, хотя его никто не принуждал идти куда-либо, он вообще притих после выволочки, устроенной ему Бобылевым (Бобылев поступил с ним жестко, выдернул из кобуры нож и ткнул Лапику в горло острием: «Если еще раз, поэт, родишь глупость, как родил во время застолья с Шотоевым Султаном, и будешь молоть языком почем зря, я тебе не только горло перережу – я тебе голову отрежу, понял?» Лапик испуганно просипел, закатив под лоб белые глаза: «Все понял». – «То-то же…»).
Пыхтин, Бобылев и Рябой выбрались из машины и растворились в темноте.
В наружной охране у Армена находился толстый неповоротливый боевик по кличке Ухо. Никто не знал его фамилии, да он и сам, наверное, забыл свою фамилию, поэтому все обращались к нему только по прозвищу: Ухо да Ухо.
При всей своей неповоротливости и ожиревших плечах Ухо обладал железными мускулами и необычайной жестокостью – в нем не было ни капли жалости, ну буквально ни грана. Жалость не была просто предусмотрена ни его характером, ни его организмом.
Ухо лежал на старой продавленной тахте, вынесенной во двор, и смотрел в глубокое черное небо. Тахта была изношена донельзя, толстые, скрученные из добротной стали пружины врезались ему в бок, тревожили, и Ухо, морщась болезненно, ругал своего скаредного хозяина:
– Вот смесь армяшки с мотоциклом! Денег от пуза, а на нормальную кровать, с панцирной сеткой не может раскошелиться… Ка-азел!
Кровати с панцирной сеткой давно уже не выпускались, но у толстого боевика осталась память детства – когда-то, в далеком далеке, он спал в бабушкином доме на кровати с панцирной сеткой, ощущение у него осталось сказочное: мягкая сетка подбрасывала его вверх, внутри возникало ощущение полета, легкости, и Ухо счастливо смеялся, а раз такие кровати существовали в его детстве, то Ухо не без оснований полагал, что их выпускают и сейчас.
– Вот замес мочи с мыльной пеной и печеным говном, – продолжал он ругаться. – Может, кинуть тебе в окно противотанковую гранату?
Противотанковой гранаты у боевика не было, да и не кинул бы он ее никогда. Во-первых, ему лень было подниматься с тахты, во-вторых, кто же его тогда будет кормить? Другого хозяина найти непросто… Ухо жалобно вздыхал, ворочался на тахте, прислушивался к себе, к тому, что творилось у него внутри, и снова вздыхал.
Черное небо было угрюмым, низким, от него тянуло холодом, и Ухо ежась натягивал на себя плед, кутался в него по самый подбородок, сверху накидывал старое пальто с дырками под рукавами и проеденной молью спиной, и все равно от ночного холода его ничто не спасало.
Автомат висел у него на спинке тахты, под рукой, он иногда касался его рукой, словно бы проверял, морщился от холода металла, отдергивал руку и переворачивался набок. Надо бы поспать, перевести дыхание хотя бы во сне, освободиться от дневной тяжести, от груза, давившего на него, от странного тревожного звона, поселившегося в ушах, но спать было нельзя – если хозяин это засечет, то пощады тогда не жди. В лучшем случае Ухо будет выгнан на улицу без всякого пособия, в худшем – убит.
– Ну, баран, скрещенный с курицей и прокисшими соплями, – продолжал кропотать он, – впрочем, едва слышным шепотом, боялся, что его засечет хозяин, – свесил голову с тахты и высморкался на землю.
– Ты кого это ругаешь? – неожиданно услышал он рядом с собою чужой шепот, за ним – горячее, очень близкое дыхание, поежился тоскливо, в следующий миг вскинулся на тахте резко, так, что под ним завизжали пружины, и тут же распластался, придавленный тяжелой рукой крупнотелого человека, сидевшего рядом на корточках. – Тихо! И пищать не вздумай. Пискнешь один раз – тут же всажу в рот гранату с выдернутой чекой. Зубами будешь держать ее, чтобы не взорвалась, и все равно не удержишь… Понял?
Ухо испуганно наклонил голову, показывая, что все понял, внутри у него что-то задавленно екнуло, потом екнуло во второй раз, желудок стиснула боль. Он скосил глаза в сторону: где же его автомат? Автомата не было, он еще минуту назад перекочевал в руки незнакомца, и Ухо, понимая, что за утерю оружия ему отрежут уши либо отрубят пальцы, заскулил слезно, совершенно беззвучно:
– Автомат-то отдай!
Незнакомец услышал его и несказанно удивился:
– Ты чего, дурак?
– Выдерни рожок и отдай. Без патроно-ов, – продолжал канючить Ухо.
– Ага, а ты из-под ножки своего дивана достанешь второй рожок и всадишь мне в спину очередь. Это мы уже проходили… Еще в шестом классе средней школы. И вообще, парень, ты о душе своей позаботься, а не о теле.
– Отда-ай автомат! – продолжал беззвучно скулить Ухо. – Меня же хозяин за него в фарш превратит.
– Ты не хозяина бойся, ты нас бойся, – усмехнувшись, предупредил незнакомец.
– Чего ты с ним вандалишься? – резко, по-змеиному прошипел второй человек, так же бестелесно и внезапно, как и первый, возникший из темноты. – Голову ему, как гусю, под микитки и – через забор, в канаву.
– Не все сразу, – сказал первый, ухватил Ухо рукою за плечо. – Поднимайся.
– Зачем? – просипел Ухо испуганно. – Куда вы меня? Я не хочу!
– Пошли, пошли, – произнес первый незнакомец, в шепоте его появились жесткие нотки, – пошли, если не хочешь валяться на этом топчане с перерезанным горлом.
– Не хочу, – просипел Ухо, молясь про себя: дай бог, чтобы эти люди оставили его в живых, ноги у охранника подрагивали от страха и какого-то странного тепла, согревавшего их, пальцы приплясывали.
Ухо с трудом поднялся с тахты.
– Тьфу! – второй незнакомец, – это был Бобылев, – выругался. – Он же обоссался! От него воняет, как от общественного сортира на вокзальной площади. Тьфу!
– Мда, друг, – озадаченно произнес Пыхтин, отстраняясь от боевика, – совсем ты плох, кореш, раз у тебя мочевой пузырь лопнул.
Из темноты появился Рябой, подхватил охранника под руку:
– Пошли, пошли, миленок! Нечего тебе здесь делать – сейчас тут будет жарко, ноги не только мочой обжечь можно. Ох, и воняет от тебя! – не выдержав, воскликнул Рябой.
За забором, на соседнем дворе, громко брякнула цепью и залаяла собака.
– Этого еще не хватало! – Бобылев с шипеньем втянул сквозь зубы
