ее шраме, преподнеся это как одну из потенциальных мошеннических схем на черный день. Поэтому сомнительно, что она рассказала ему о Маковском.
Лиля! Настоящая жертва стрелков! Она же сама рассказывала, когда Женя с Кларой навещали ее в Раменском, что Ольга не раз твердила, что должна «разыскать этих мальчишек и раскрутить их на деньги. Что они уже взрослые мужики, что наверняка испугаются…».
И это Лиля рассказала ей, что запомнила только одну фамилию, Маковский, и что ей назвал ее двоюродный брат (и одновременно любовник) Володя. Точно! Нет-нет, Дождев не знает эту историю.
— Оля не рассказывала вам о своей подружке Лиле, которую однажды подстрелили на пустыре? — спросила она на всякий случай.
— Да я сейчас так и не вспомню… Она так много мне всего рассказывала, к тому же мне приходилось каждый раз как бы просеивать ее истории… Понимаете? А что там с этой Лилей?
Женя вкратце рассказала.
— Теперь понятно, почему мы ее не нашли. Она проживала у этого Маковского… Господи, ну зачем она это сделала? Весь ее шантаж был шит белыми нитками! Неужели она на что-то надеялась? Взрослые мужики, да чтобы повелись на это? К тому же, как я понял, той женщине, Лиле, уже много лет…
— Но мужчины заволновались, между прочим… У всех, ну, может, кроме Маковского, семьи, своя жизнь…
— Так может, кто-то из них испугался настолько, что и… Да сам Маковский?!
— Ее шантаж не удался, — сорвалось с языка Жени. — И поэтому она случайно, причем не так давно, встретив одного человека из своего прошлого, который ей однажды, быть может, уже заплатил за шантаж, но другого рода… Уф… Короче, я предполагаю, что она снова прибегла к шантажу, фамилия человека Еремеев, и он, судя по всему, убил свою жену, а Оля оказалась свидетельницей (или же он так решил), а потому этот Еремеев, испытывая смертельный страх, дал ей кучу денег, на которые она и купила комнату…
И тут Женя, понимая, что она не должна этого делать, но уже не в силах остановиться, как потерявший управление поезд, принялась с жаром рассказывать Дождеву о «воскресшем» Еремееве все, что только знала, и даже то, что отправила «своего помощника» с фотографией «убийцы» и в дачный поселок, и в Тушино.
— Женя, вы меня просто потрясли! Получается, что это вы вычислили его, этого гада! Теперь, если подтвердится, что это он проживал в том поселке и его там опознают, и если подтвердится, что он был хозяином квартиры в Тушино, его останется только найти, поймать… Надо бы еще дождаться результатов разговора Реброва с наследниками, которые сейчас там проживают, и, если они узнают, что их погибший, хотя на самом деле живой и здоровый, родственник — убийца, они точно расскажут, где он прячется… Хотя нельзя исключать, что такой человек, как Еремеев, наверняка предварительно договорился с наследниками о деньгах, может, предложил им продать его квартиру на правах наследников и поделить с ним деньги или же просто чтобы, вселившись туда, они заплатили ему какую-то часть за молчание. Ну не просто же так он, будучи живым, отдал им свою квартиру.
Женя, выдав всю информацию Дождеву и почувствовав себя опустошенной, ощутила, как по щекам ее катятся слезы. Эмоции зашкаливали. Она презирала себя за несдержанность. Похвалилась своими успехами, Женечка? И что дальше? Когда еще поймают этого Еремеева, а она выдала ему такой крупный аванс…
— Август, послушайте, пока еще рано что-то утверждать, и мне не надо было вам все это рассказывать. Но что случилось, то случилось. Я же обыкновенная женщина, нарисовала себе схему преступления, но я же могла и ошибиться!
— Я понимаю вас. Не переживайте. Подождем, что скажет Ребров. И успокойтесь уже.
— Но однажды уже я ошиблась, посчитав, что последнее время Оля голодала, была без средств, хотя на самом деле она жила у вас и ни в чем не нуждалась. Может, я и на этот раз тоже ошибаюсь.
— Как бы то ни было, я благодарен вам за ваше участие в расследовании. Что же касается поведения Оли, я уже сказал вам, что она была нездорова и что сбежала, по сути, из дома, чтобы снова пуститься в свободное плаванье и раскрутить кого-то на деньги для поездки в Америку. Знаете, когда человек нездоров, очень трудно понять мотивы его поступков.
— Это вы забрали тело? — спросила наконец Женя.
— Да.
— Вы же не будете против, если на похороны приедут ее друзья?
— Нет, конечно.
— Музыка… — Женя не знала, как так сформулировать вопрос, чтобы он понял, что она беспокоится о его вдохновении.
— Я вас понял. Пока что я словно и сам умер, — признался он ей. — Я и в студии-то давно не был. Не могу пока.
Женя тепло попрощалась с Дождевым. Он предоставил ей машину с шофером, чтобы отвезти ее домой.
Во время поездки Женя окончательно раскисла, плакала, глядя в окно, и скучный осенний пейзаж, подернутый легким туманом, лишь усугублял ее состояние. Она жалела уже не только погибшую Олю Чумантьеву, судьба которой была настолько тяжелой, что не позавидуешь, но и самого Дождева. Что стоят теперь, когда он сначала обрел, а потом так быстро потерял единственную дочь, все его удачи, известность и богатство? Он, талантливый музыкант, человек ранимый, с тонкой душевной организацией, какую он будет теперь писать музыку, способен ли будет восстановиться, вернется ли к нему вдохновение?
27. Сентябрь 2025 г.
Женя
— Проходи, Женечка! Спасибо, что откликнулась на мое приглашение! — Клара впустила Женю к себе в дом, и женщины обнялись как настоящие подруги. — Знаешь, я, как только познакомилась с тобой, сразу поняла, что мы встретимся еще не раз. Мы чем-то похожи… И я рада, что судьба свела меня с тобой. Ты с самого начала была со мной искренна, не стала изображать из себя следователя, а сказала все как есть, и я оценила это. Проходи, проходи, дорогая!
— Я тоже рада тебя видеть, Клара. Как у тебя вкусно пахнет!
— Я сварила суп с чечевицей. Пообедаем?
— Сто лет не ела супа с чечевицей, вообще забыла про нее… С удовольствием поем.
— А я часто готовлю бобовые, они же очень полезные.
Так, болтая о чечевице, а заодно о фасоли с горохом, Клара устроила Женю в гостиной в кресле перед пылающим камином, подкатила к ней сервировочный столик с горячим с супом и гренками.
— Ну, рассказывай, как все прошло. Я не то что не люблю бывать на таких мероприятиях, просто не могу. От кладбищ меня
