чувства увидеть не удавалось.
На Наденьке же был коротюсенький и полупрозрачный халатик из легкого ситца, под которым без труда угадывались свободные от тисков лифчика вполне оформившиеся грудки и ладные, в меру полные бедра, а уж округлые и аппетитные ножки были открыты почти по всей длине.
Девушка заметила восхищенный и горящий взгляд незнакомого, но весьма симпатичного паренька и кокетливо опустила ресницы.
Михаил и Валера разместились на диване, а Антон присел на стоящий у входа в «зал» стул, с которого ему хорошо была видна кухня и плавно скользившая по ней Надежда. Она явно играла с ним. Девушка то пыталась что-то достать с полки, тянулась за этим, еще больше открывая верхнюю часть ног, то наоборот нагибалась, что-то доставая из холодильника или кухонной тумбочки, заставляя сердце Антона просто выскакивать из груди. В горле резко пересохло, толи от выпитого спиртного, толи от волнующего зрелища. Антон решительно поднялся со стула и шагнул в кухню. Надежда, заметив его, замерла у мойки.
— Можно мне стакан воды налить, пить очень хочется, — срывающимся от волнения голосом прохрипел Антон и закашлялся. Надежда медленно повернулась к нему и глаза Антона просто уткнулись в вырез ее халатика. Ложбинка между полными грудками манила с непреодолимой силой. Хотелось впиться в нее губами, стиснуть девушку за плечи, смять ее прямо здесь на кухне и сорвать с неё эти ненужные полоски ткани, что бы губами откровенно и напористо ласкать такое манящее девичье тело.
Антон еле оторвал помутневший взгляд, недоуменно уставившись на протянутую ему кружку и руку Надежды с капельками воды на пухленьких розовых пальчиках.
Трясущимися от возбуждения руками он обхватил руку Надежды, держащую кружку, и начал жадно пить. Выпив последнюю каплю, Антон резко поцеловал руку девушки где-то у запястья и стал горячечными губами подниматься к локоточку.
Надежда резко оттолкнула его, легко шлепнула по щеке и показала глазами на дверь комнаты, где сидели брат и Михаил. Потом она подтолкнула его к выходу из кухни и Антон, пошатываясь, пошел к выходной двери.
— Ты куда? — окликнул его Валера.
— Сейчас приду! — буркнул Антон и, уже выходя за дверь, услышал голос Валеры:
— Туалет прямо по дорожке, слева от сараюшки.
Антон вышел на улицу и полной грудью втянул свежий вечерний воздух. Небо хмурилось и звезд не было видно, начинал накрапывать дождь.
— Самая подходящая погода для рыбалки! — привычно оценил Антон и, не зацепившись за эту мысль, не спеша направился в конец двора по бетонной дорожке. Выйдя из туалета он оглядел двор. Рядом с сараем начинался небольшой садик, пахло смородиной и душицей, эти запахи дурманили и поддерживали томление в душе и паху.
Антон вспомнил теплые руки Наденьки, ложбинку между грудками и манящие бедра под тонкой тканью. Мгновенно отвердевшая от этих воспоминаний плоть до зубовного скрежета потребовала удовлетворения вспыхнувшего желания. От хмеля не осталось и следа. Пульс снизу переместился в виски, и Антон решил, что сегодня точно станет мужчиной.
Когда он рассказывал случайным знакомым о своих «подвигах на любовном фронте», он, конечно, безбожно врал. На самом деле мужчиной в физиологическом смысле он пока успел только «слегка» побывать, да и то «оскандалился».
Это было два месяца назад. Антон возвращался с охоты, обвешанный трофеями по поясу в два ряда. Довольный и гордый собой он привычно перемахнул через изгородь и по краю картофельного поля, огородами пошел от леса к своему дому. Парень уже миновал баньку продавщицы сельмага Дуськи, когда сзади раздался её насмешливый голосок:
— Эй, охотник, не угостишь добычей, страсть как свежатинки хочется!
Антон не торопясь повернулся и ошалело уставился на Дуську. На молодой женщине была только легкая простынка, запахнутая на уровне груди. Розовое от пара тело и откровенно зовущий взгляд ошарашили парня, и он ответил ей осипшим вдруг голосом:
— А чем платить будешь, Евдокия Петровна?
Дуська стояла перед ним разомлевшая, с капельками пота на высоком лбу и смотрела на него смеющимися зелеными глазами. В сельмаге она обычно была злая и нервная, кидала на прилавок товар и раздраженно подгоняла галдящую очередь далеко не безобидными словами, а односельчан хлесткими эпитетами. Ее острого языка боялись даже мужики, в одиночку ходившие на медведя и без боязни бившиеся с молодости на кулачных боях «стенка на стенку» с мужиками соседней деревни. А уж Антон и другие подростки старались вовсе не попадаться ей на язык и вели себя вежливо и скромно, не то нарвешься на «комплимент» или, что еще хуже, на едкое прозвище, вся деревня потом засмеет.
Но сейчас перед Антоном стояла совершенно другая женщина, молодая, красивая, зовущая и медленно водила языком по сочным и влажным губам. Антон, как завороженный, уставился на эти приоткрытые губы, гулко сглотнул и будто издалека до него донеслись журчащие слова:
— Заходи, Антоша. Устал небось. Я и в баньке попарю и кваском угощу. Сговоримся, поди, охотничек… Не обижу в цене.
Евдокия взяла его за руку и Антон на непослушных ногах будто ввалился в предбанник.
Молодуха сама раздевала его, медленно стаскивая с оцепеневшего парня волглую куртку, кирзовые сапоги, штаны и нижнее белье. Антон ошалело следил за ее руками, которые умудрялись еще и гладить, лаская его потные плечи, грудь, ноги и медленно подбирались к мужскому достоинству, которое, почему-то, висело съежившись между сморщенными же продолговатыми мешочками.
Вдруг Дуська резко наклонилась, и Антон почувствовал в паху нечто невообразимое. Он почти потерял сознание от просто шквала ощущений, острых до боли и неимоверно приятных одновременно. Бесформенная секунду назад плоть резко взметнулась вверх, в паху забил пульс, дыхание сбилось и по телу разлился нестерпимый жар.
Ошалевший паренек с звериным рыком рванул с Дуськи простыню и, свалив женщину на пол, подмял ее под себя. Дуська протяжно застонала, толи от желания, толи притворно, но он понял это как знак ободрения и стал энергично раздвигать своими коленками ее молочные ляжки.
Уже не один раз Антон подглядывал с сеновала, как подвыпивший после бани отец в сараюшке заваливал на топчанчик мать. Не мигая и не отводя взгляда, он досматривал все до конца, а потом несколько дней прятал от обоих родителей глаза. Мать так же стонала, подаваясь тазом навстречу толчкам, а отец рычал и тискал ее своими ручищами, работая тазом, как её швейная машинка «Зингер», пока из отцовской глотки не вырывался просто звериный рёв, и он не ввалился ничком между матерью и стенкой, часто и со свистом дыша. Топчан под родителями всегда натужно скрипел, и Антон решил таким же мощным напором заставить скрипеть половицы
