не случалось, — сказала она. — Позор. В чём дело? Хайке Кленкамп?
— Да. Нам нужно ехать в управление. Шторман уже там. Дежурный сказал — появилось что-то странное, похоже на зацепку. Больше я ничего не знаю.
— Я буду готова через две минуты, только переоденусь. — Она оставила его стоять и через террасную дверь исчезла в доме.
Эрдманн попробовал заглянуть через большое окно внутрь. Ему очень хотелось понять, как живёт эта женщина. Но солнце отражалось в стекле, и ничего не было видно. Да и стоял он слишком далеко. Скорее всего, её гостиная обставлена в стиле бидермейер — это бы ей подошло.
Он оглядел маленький сад — ещё по-зимнему голый, но ухоженный, — провёл взглядом по задней стене белого одноэтажного дома и двинулся к террасе с огромным окном. Может, всё-таки удастся заглянуть…
Не удалось. Не успел он дойти до края бежевых террасных плит, как Маттиссен уже снова стояла в дверях. Теперь на ней были чёрные джинсы и облегающий бежевый пуловер с вырезом-мысом; на руке висела коричневая кожаная куртка. Эрдманн против воли отметил, что одежда подчёркивает её спортивную фигуру и выглядит вполне прилично.
— Вы всё ещё здесь торчите, — сказала она и покачала головой, словно не верила собственным глазам. — Думаете, я оставлю террасную дверь открытой? Идите к парадному входу, я выйду через него. — И уже поворачиваясь, добавила: — Иногда даже старшему комиссару позволительно немного думать.
Эрдманн почувствовал, как в нём поднимается злость, и поймал себя на вопросе: а только ли её реплика тому виной? Он вышел из сада по узкой дорожке вдоль дома и оказался у парадного одновременно с ней. Маттиссен решительно направилась к серебристому «Гольфу» из служебного автопарка LKA — на нём она ездила всё то время, пока они работали вместе.
— Идёмте, поедем на моей. — Она кивнула в сторону обочины, где стоял чёрный «Пассат» Эрдманна. — Свою можете оставить здесь, я потом вас сюда же и привезу.
Эрдманн направился к водительской двери «Гольфа», но прежде чем он успел её открыть, Маттиссен уже устроилась на пассажирском сиденье.
Вот тебе и «потом привезу» — госпожа старший комиссар желает, чтобы я возил её в её же машине, — мелькнуло у него, хотя он сознательно обходил стороной тот факт, что по негласным правилам младший по званию за рулём сидит чаще. Пока он регулировал положение сиденья, до него с холодной отчётливостью дошло: он просто хочет злиться на Маттиссен.
— Ещё одно слово о нашем сотрудничестве, господин Эрдманн, — произнесла она ровно, когда он выехал с её подъездной дорожки на улицу.
Ага, вот оно. Он бросил быстрый взгляд в её сторону, стараясь придать лицу выражение невинного любопытства.
— Мне ясно, что я вам особенно не нравлюсь, и могу вас уверить — мне это совершенно безразлично. Я не рвалась в эту BAO, но наверху так решили. И то, что мы будем работать вместе, — тоже. Причём над делом, где в худшем случае речь идёт о человеческой жизни. Здесь нет места для игр в статус и тому подобного. Возможно, вы полагаете, что достаточно ходить в дорогих брендовых вещах, чтобы выглядеть как начальник. Это не так. — В подтверждение она демонстративно скользнула взглядом по его дизайнерским джинсам, светло-серому фирменному поло и дорогому антрацитовому пиджаку. — У меня больше опыта и выше звание, и я была бы вам очень признательна, если бы вы раз и навсегда это приняли — и хотя бы в моём присутствии воздерживались от колких замечаний и мелких выпадов. Рассматривайте это как серьёзную просьбу. На этот раз.
Эрдманн притормозил на перекрёстке и снова посмотрел на коллегу.
В первый момент ему хотелось сказать ей всё, что он думает — о ней, о её «опыте», о том, куда она может засунуть свои служебные инструкции вместе с самодовольством. И что его привычка следить за внешним видом не имеет ровно никакого отношения к профессиональной квалификации.
Но в ту же секунду он осознал: она вполне может создать ему серьёзные проблемы — нравится ему это или нет. И что, если не считать выпада насчёт одежды, всё сказанное ею было правдой. Они работают вместе, и важно не то, приятны ли они друг другу, а то, смогут ли найти девушку — и уберечь её от худшего, если её действительно похитили.
Хотя он так и не понял, почему над ним поставили именно Маттиссен. В свои тридцать восемь он был всего на четыре года моложе и имел достаточно опыта, чтобы…
— Итак, господин Эрдманн, каков ваш ответ? — прервала она его мысли, глядя прямо перед собой.
Он слегка наклонил голову и поджал губы — будто взвешивает предложение, от которого волен отказаться.
Наконец кивнул.
— Хорошо. Сосредоточимся на деле.
Убедившись, что дорога свободна, он тронулся. На душе было вполне сносно.
Но её правоты он так и не признал.
I.
Несколькими днями ранее.
Когда она пришла в сознание, спина горела огнём.
Словно открытие глаз запустило какой-то безумный механизм: пульс мгновенно разнёс невыносимую боль — от точки под левой лопаткой по всей спине, в причудливом, издевательском ритме — а затем с нечеловеческой жестокостью погнал её через всё тело.
Она лежала на животе, на узкой скамье — настолько узкой, что руки свисали по обе стороны. Где-то внизу они были связаны. Ноги тоже почти не двигались: что-то удерживало её за лодыжки.
Она не знала, сколько уже так лежит. Не имела представления, сколько раз сознание уходило в милосердную тьму, чтобы потом снова выбросить её в этот мир боли, холода и сводящего с ума страха.
Время утратило всякий смысл. Она хотела кричать — нет, она должна была кричать, — но из горла просочился лишь хрип, похожий на увядший лист, раскрошившийся между её растрескавшимися губами.
И снова на неё обрушилась паника — столь чудовищная, что породить её не мог бы ни один здравый рассудок. Горло сдавило, дышать становилось всё труднее, почти невозможно…
Она с хриплым стоном вскинула голову — так высоко, как только могла. Всё тело выгнулось в судороге, в которой слились воедино панический голод по воздуху и взрыв боли.
Пока откуда-то из последнего, ещё не разрушенного уголка сознания не донёсся голос, сказавший ей, что нужно успокоиться. Потому что это страх — именно страх — перехватывал дыхание.
Она замерла. Почувствовала, что дышать стало чуть легче, и медленно —
