Шеффилд и мисс Харрингтон. Они обсуждали организованную нашим приходом благотворительную ярмарку, причём обсуждали с жаром, поскольку кое-кто из женщин, которым они предложили поучаствовать, отказался со словами, что подобные ярмарки — это «протестантские штучки».
Впрочем, я смогла довольно быстро улизнуть на кухню. И едва я туда вошла, Мэгги тут же сунула мне в руку кусок свежеиспечённого лимонного пирога.
— Я подумала, вдруг тебе захочется, — улыбнулась она. — Учитывая, что праздник ты пропустишь.
— О Мэгги, ты настоящий ангел, — вздохнула я и бросилась её обнимать.
— Руки прочь! — воскликнула Мэгги. — И не говори маме, что я тебя угостила: ты всё-таки наказана. К тому же она считает, что я испекла пирог только для продажи на ярмарке. Что я, разумеется, тоже сделала, — добавила она, усмехнувшись.
Я не могла ответить, поскольку мой рот был набит лимонным пирогом, поэтому просто кивнула. Пирог был очень вкусным (хотя и не таким, как у миссис Уилан, но этого я, конечно, Мэгги говорить не стала).
Наконец, покончив с пирогом и запив его чашкой едва тёплого, зато ужасно крепкого чая из кухонного чайника, я спросила:
— Мэгги, ты не против, если я тебя кое о чём спрошу?
— Хм, — Мэгги выглядела удивлённой, — смотря о чём ты хочешь спросить. Надо сказать, обычно ты себя такими церемониями не утруждаешь.
— Ну, в общем, это… — я замялась, потом глубоко вдохнула и решительно продолжила: — Это касается Филлис.
Мэгги с опаской взглянула на меня, но ничего не сказала.
— Я всё знаю, — едва произнеся эти слова, я вдруг поняла, что они звучат ужасно мелодраматично, словно в дешёвом романе, какие печатают с продолжениями во всяких журнальчиках (ты, должно быть, их знаешь: там по сюжету все постоянно оказываются тайными дочерьми герцога или переодетыми графами, и у каждого есть масса врагов, которые пытаются ему помешать).
— И что же именно ты знаешь? — поинтересовалась Мэгги с той же опаской в глазах.
— Я знаю, что Филлис — суфражетка, и считаю, что это прекрасно, — выпалила я. — Но никому не скажу. А ещё, Мэгги, мне известно, что ты об этом знаешь, и, клянусь, я надёжно сохраню твою тайну.
Кажется, я с каждой секундой всё больше походила на героиню тех журнальных романов, но ничего не могла с этим поделать.
— А ещё я слышала в среду речь одной дамы, миссис Джойс, и мне стало так интересно… В общем, я хотела бы побольше об этом узнать и очень надеялась, что ты мне поможешь.
Мэгги вытерла руки о фартук, достала из шкафа чашку с блюдцем и налила себе чаю из большого кухонного чайника.
— Он, должно быть, совсем остыл, — вмешалась я, но она словно не слышала: села напротив, сделала большой глоток и, помолчав немного, сказала:
— Ты ведь знаешь, что, если твои родители решат, будто я учу тебя быть суфражеткой, я потеряю место раньше, чем ты успеешь сказать «Право голоса для женщин»?
— Да в жизни такого не будет! — воскликнула я, едва не рассмеявшись, потому что мысль об увольнении Мэгги показалась мне ужасно глупой. — Ты же часть семьи! Мама постоянно рассказывает тёте Джозефине, как ей повезло, что ты у нас есть! И потом, я и слова не пророню!
— Слова и сами могут найти выход, — вздохнула Мэгги. — Не стану отрицать, твои родители добры ко мне, и я даже вполне могу считаться частью семьи. Вот только это та часть, которую в любой момент можно отправить собирать вещи без всякого предварительного уведомления. Что они и сделают, если решат, будто я втягиваю тебя в то, чего они бы не одобрили. Хватит и того, что я обсуждала это с Филлис.
— Но… — начала я.
— Никаких «но», — отрезала Мэгги. Она допила чай (должно быть, практически ледяной) и поднялась. — Прости, Молли, но, если хочешь узнать больше, тебе придётся поговорить с сестрой. А сейчас мне нужно закончить с овощами, — и она пошла в кладовку.
Идти за ней я не решилась — просто посидела ещё немного, размышляя о том, как… хм… непрочно положение Мэгги. Раньше я почему-то никогда об этом не думала: с детства считая её частью семьи, я и представить не могла, что родители когда-нибудь её уволят, каких бы дел она ни натворила. И до сих пор с трудом представляю. Но здесь Мэгги, понятно, виднее.
Потом я поставила чашку и вышла в холл. Мамины приходские подруги как раз уходили, поэтому мне пришлось с ними попрощаться и пообещать зайти на ярмарку. Ах, если бы только я могла отказать ся… На ярмарках вроде этой продают одни только чёрствые булочки да фетровые перочистки — если, конечно, не считать «палатки белого слона»: омерзительной барахолки никому не нужного хлама. (Когда я была маленькой, то считала, что в «палатке белого слона» на самом деле торгуют белыми слонами. Ра зумеется, я понимала, что эти слоны — не обычного для слонов размера, но считала, что уж миниатюрными-то они вполне могут быть. Или хотя бы игрушечными. Представь моё разочарование, когда я обнаружила, что это обычная торговая палатка, только доверху забитая прожжёнными каминными экранами и надколотыми чайными чашками.)
Я уже совсем было улизнула к себе в комнату, как меня поймала миссис Шеффилд.
— Кстати, Молли, не хочешь сделать для меня кое-что очень важное?
Если бы от меня ждали абсолютно честного ответа, я сказала бы: «Да не особенно». Но я, разумеется, ничего такого не сказала. А поскольку мама смотрела на меня в упор, не получилось бы даже вежливо отговориться огромным домашним заданием. Пришлось ответить: «Конечно!» — причём так искренне, как я только могла, то есть очень близко к настоящей искренности. Думаю, из меня вышла бы прекрасная актриса. Может, я ещё ею и стану, когда вырасту, хотя не могу представить, чтобы мама с папой это одобрили (а тётя Джозефина тогда, наверное, вообще от меня отречётся — что, впрочем, звучит не так уж и плохо).
В общем, миссис Шеффилд была тронута моей игрой и сказала:
— Изумительно. Я очень надеялась, что примерно через час ты сможешь вывести Барнаби погулять. Томаса сегодня нет, а сама я никак не успеваю: отец О’Рейли хотел со мной обсудить
