Мещерского, то он еще более удивился и прямодушно сказал мне, что ничего подобного нет, причем довольно небрежно отозвался о Мещерском. Меня это вполне успокоило. <…> Меня все-таки удивляла близость князя Мещерского. Не раз приходилось мне на первых порах моей службы на дежурстве завтракать с цесаревичем в его кабинете в Аничковом дворце. Приносили небольшой круглый стол, накрытый на три прибора, и завтракали втроем: цесаревич, Мещерский и я. Разговор был непринужденный. Мещерский всегда затрагивал живые вопросы и выражался довольно смело. Цесаревна тогда почему-то не завтракала. Так продолжалось только первое время моего адъютантства, вскоре Мещерский стал показываться реже, а там и вовсе исчез, к великому удовольствию цесаревны. Она не могла говорить об нем равнодушно, а цесаревич, когда нападали на Мещерского, защищал его, хотя довольно слабо и как бы шутя. Окончательное падение его связано с каким-то злоупотреблением доверия в Западном крае, где он раздавал портреты цесаревны, будто бы по ее уполномочию. Ему с нею не везло, как он ни старался, но и приемы его были неудачны. Он стал ей писать письма с объяснениями в любви, чем окончательно опротивел, и ему был возбранен вход во дворец.
В то время он находился под покровительством Победоносцева. Цесаревич с обычным своим юмором, когда говорил об нем, называл его Vovo, но без малейшего раздражения, скорее с чувством жалости и легкой иронии. <…>
В этот перечень давно просится К. П. Победоносцев, человек, без сомнения игравший значительную роль при цесаревиче и продолжавший ее в его царствование. Мне говорить об нем нелегко, как лично испытавшему его обаяние и долго почитавшему его, увы, не вполне тем, каким он оказался. Но, во-первых, Победоносцев времен цесаревича и Победоносцев царствования Александра III – не совсем одно и то же. У него еще были тогда друзья обоего пола, и он не стоял так одиноко. При относительной бедности обстановки цесаревича Победоносцев своим присутствием оживлял [ее], придавая беседе известное направление. Укладистый, простой и приветливый, он привлекал своим несомненным выдающимся умом, оригинальностью речи, истинным юмором и меткостью суждений. Его критический склад [ума] и его особые изложения [мыслей] блистали остроумием. Он был наиприятнейший собеседник. Направление его казалось определенным и вызывало сочувствие. В нем, видимо, готовился тот борец за все нам родное и священное, с чем мы росли и чем жили. Всегда представлялся он мне будущим обер-прокурором Св<ятейшего> синода, и в этой деятельности он обещал много добра. <…> Всегда я очень радовался, когда Победоносцев у цесаревича завтракал. Бывало, заслушаешься его беседы. Нет сомнения, что цесаревич оценил в нем положительные его качества, его выдающиеся дарования и считал его человеком себе, безусловно, верным. Он знал, что Победоносцев вообще не пользовался сочувствием многих, но в характере его был некоторый дух противоречия, и он, быть может, оттого еще более приблизил к себе человека, многим неугодного. Что касается до цесаревны, то никогда не замечал я особого с ее стороны расположения к Победоносцеву, позднее чувство это обратилось в определенную вражду, которую она и не скрывала. В царствование императора Александра II, несмотря на близость свою к цесаревичу, он сумел удержать равновесие и достиг обер-прокурорства. Он пользовался всегда и очень искусно одним преимуществом и в этом доказал тонкое понимание характера цесаревича. Он обращался к нему письменно по всем вопросам, своим и чужим, и пользовался этим правом чрезвычайно искусно. Он был всегда начеку и вовремя, раньше других, доставлял необходимые сведения. Эти письма писались наскоро, без обычных формальностей, и если они сохранились, то по ним всего лучше можно будет определить настоящего человека. Позднее он развил эту способность писать подобные письма до некоторой крайности и перешел через край. Несомненно, что цесаревичу нравились подобные отношения до известных пределов, но могу засвидетельствовать, что он тяготился не раз его чересчур наступательными приемами. <…>
Особенно памятны мне вечера в большой угловой гостиной цесаревны. Собирались тогда за круглым чайным столом, а потом рассаживались играть в карты. Цесаревич – со своими обычными партнерами, остальные садились за стол цесаревны, до 12 обязательно играли в игру под названием loup[110]. Конечно, мне всегда приходилось сидеть за зеленым столом цесаревны, и мне было всегда убийственно скучно, что, кажется, и бывало заметно. Еще за чайным столом, бывало, и то благодаря цесаревичу, разговор принимал иногда интересный оборот. Тут сидели: почтенная княгиня Ю. Ф. Куракина, А. Н. Стюрлер, В. В. Зиновьев. Последний на изящном французском языке умел поддержать разговор и оживить его. Впрочем, французская речь относилась только к цесаревне, потому что с великим князем не было другой речи, кроме русской. Раз как-то княгиня Куракина неизвестно как и почему выразилась по поводу пробы вин, о которых была речь, припомнив известное изречение: «пройтись по хересам». Цесаревич так и воспрянул: «Княгиня! – сказал он, – откуда вы знаете это выражение?» С этого дня он уже не переставал подтрунивать над нею и все напоминал: «Как это вы говорите, княгиня, пройтись по хересам?» – а когда подавали ужин, то, наливая вино, приговаривал: «Княгиня, пройдемтесь по хересам!» А она хохочет своим звонким, заразительным, добродушным смехом. Славная была эта княгиня Юлия Феодоровна, благородная, правдивая, почтенная женщина.
Бывало, на этих тихих семейных вечерах происходил переполох. Неожиданно появлялся государь Александр II и садился за общий чайный стол. Присутствие его, должно признаться, несколько стесняло всех, даже и хозяев. Уж очень были различны характеры и вкусы. Государь подсаживался к цесаревне, слегка картавя заводил с нею речь и лишь изредка обращался к цесаревичу. Помню, как он объявил: «Nous allons avoir une semaine Persane»[111], – в то время ожидали приезда персидского шаха Насредина, и цесаревич с отвращением предвкушал ряд официальных торжеств. Меня поражало это различие между сыном и отцом: другие приемы, другие речи, другое воспитание… А было все-таки в этом прошлом воспитании что-то обаятельное, что-то напоминавшее семейные рассказы об Александре I, о его любезности, тонком ухаживании за дамами, о его изящной безнародности… Совсем другое чувствовалось в хозяине дома. Он отвечал на вопросы и говорил, но чувствовалось, что он все не то говорит, что могло бы понравиться отцу, хотя вовсе того не желая, и обращение его было неизменно безукоризненно почтительное. <…>
В другой раз предложил мне ехать с ним в купальню 4 и выкупаться. Сам разделся и снял с себя образа. На цепочке висело множество образков, а посреди них крест. Я удивился множеству. «Оно неудобно», – сказал он и позднее ограничил их число. Плавать было трудно, потому что было мелко, но вода была
